Одиссей Полихроніадесъ
Шрифт:
Учитель сначала говорилъ серьезно; но подъ конецъ рчи онъ не могъ уже удержаться отъ улыбки.
Отецъ мой сказалъ тогда, качая слегка головой: — Что ты говоришь ребенку!
А мать моя засмялась громко и весело воскликнула:
— Учитель всегда говоритъ хорошо!.. Правда это!.. Зачмъ человку не быть искуснымъ въ этой жизни?
И я посл этого долго дивился мудрости людей, подобныхъ этому загорцу съ Меджидіе и Станиславомъ, и думалъ: отчего это учитель смялся словамъ своимъ и зачмъ отецъ качалъ ему головой съ укоромъ? Если паша добрый, отчего же не почтить его пріятными дарами; если паша злой, то чмъ же, какъ не дарами, умилостивить изверга? А русскимъ доносить на турокъ — это нашъ долгъ; а просвщенію эллинскому и освобожденію способствовать — тоже обязанность… О разумъ, разумъ!.. сіяющая искра божественная, отличающая словесную тварь, человка, отъ безсловесныхъ!.. Какіе плоды ты можешь принести намъ когда мы управляемся тобою, а не страстями нашими!..
Да! съ помощью разума я построилъ бы новый домъ въ Загорахъ, большой и высокій, и каменный. Корабли бы мои плыли и плыли по морямъ, и въ Марсель, и въ Одессу, и въ Италію, и въ Бейрутъ… И съ пшеницей, и съ шелкомъ, и съ лимонами, и съ шерстью, и съ табакомъ турецкимъ, и тюмбеки персидскимъ…
Но!.. Она, она… колдуньи дочь… (такъ пла мн вчера пророческая псня), она заколдовала «мои корабли», и они не поплывутъ теперь никуда!
Вотъ завтра поутру консулъ позоветъ меня и воскликнетъ:
— Одиссей! Твой отецъ мн другъ, и я готовъ былъ полюбить тебя, какъ меньшого брата, но ты не достоинъ. Не я ли удостоилъ самъ своею рукой наказать офиціально на улиц твоихъ оскорбителей турокъ? Не ты ли наслаждался брашенъ въ дому моемъ?.. Иди съ глазъ моихъ, развращенный и лукавый мальчикъ! Не оскверняй больше жилища моего ты, котораго поведеніе такъ несообразно ни съ нжнымъ возрастомъ твоимъ, ни съ правилами христіанской нравственности. Я все передамъ твоему досточтимому родителю и другу моему…
Такъ сказалъ бы у насъ почти всякій честный глава дома и каждый добродтельный архонтъ…
Но если онъ самъ?.. Если она любима имъ… О! Я не ревную… Она мн отвратительна теперь… Но если?.. Тогда онъ такъ не скажетъ… Тогда еще хуже… Онъ все-таки удалитъ меня… Что жъ длать мн?.. Куда мн скрыться отъ стыда и вопросовъ, отъ улыбокъ слугъ и насмшекъ товарищей?.. Боже! Боже! прости мн и помоги мн несчастному!..
И еще: если онъ не станетъ даже и говорить такъ много и такъ трогательно, а скажетъ мн, какъ сказалъ жалкому Понтикопеци слегка, но такъ значительно, подступая къ нему: «Съ Богомъ!» Куда я пойду?
Или онъ и не скажетъ даже «съ Богомъ», а поблднетъ такъ страшно, какъ поблднлъ тогда, поднимая трость на сеиса, и воскликнетъ громовымъ голосомъ: «Вонъ! негодяй!..»
И изъ-за чего? изъ-за чего? И зачмъ было это?.. Стыдъ, глупость, грхъ, позоръ безсмысленный!..
Такъ я уснулъ, наконецъ, утомленный и веселымъ вечеромъ, и горемъ ночнымъ, на обломкахъ и прах Сизифова камня…
Но камень этотъ низринулся съ крутой высоты лишь въ одномъ воображеніи моемъ!.. Онъ лежалъ спокойно, не у вершины (ибо мы вс въ жизни Сизифы, и у кого есть та неподвижная вершина, которой можно достичь, катя этотъ тяжкій камень жизни? Не у всхъ онъ падаетъ внезапно внизъ; но или сама вершина, влекущая насъ, отодвигается по мр приближенія нашего и зоветъ насъ снова къ себ, или камень, откатываясь хоть и немного назадъ при каждомъ усиліи нашемъ, никогда не можетъ достичь до того райскаго жилища радости и покоя, гд розы растутъ безъ шиповъ)… И мой камень не упалъ и не разбился, и не у мечтательной вершины этой лежалъ, а лежалъ онъ лишь тамъ же, гд былъ и вчера, до поцлуя, на диван; онъ былъ все у того же русскаго порога, отъ котораго никто отгонять меня и не грозился.
Открылъ я мои очи, смеженныя сномъ, взглянулъ я на окно, озаренное солнцемъ, прочелъ я «Патеръ Имонъ» 92 , одлся и поспшилъ въ школу все еще смущенньй и задумчивый, но готовый мужественно трудиться и не прилагать новаго зла ко злу, уже совершонному, не прилагать унынія и лни къ легкомыслію и разврату…
Въ училищ я былъ старателенъ, благодаря моей настойчивой способности къ учебному подвигу, но невольно и страдальчески разсянъ; я забылъ, кто былъ Калликратидъ, и въ чемъ онъ былъ такъ благороденъ, и какъ онъ погибъ. И потомъ такъ глупо и неправильно написалъ слово «Эвніа», что вмсто «благосклонности» вышло «постель»…
92
Отче нашъ.
— Не выспался еще посл вчерашняго бала. Ищешь не благосклонности, а постели… — сказалъ учитель, не гнвно, ибо онъ уважалъ мое прилежаніе и способности, а лишь съ тонкою улыбкой…
Но товарищи засмялись громко, и мн было это очень непріятно.
Случайное совпаденіе въ смысл этихъ словъ «ищешь не благосклонности, а постели…» даже ужаснуло меня своею неожиданностью. Я увидлъ въ этомъ такой со стороны учителя ясный намекъ на мои обстоятельства и на минуту потерялся до того, что вся кровь мн бросилась въ голову и слезы готовы были политься изъ глазъ моихъ.
Но добрый мой наставникъ, замтивъ мое смущеніе, обратился строго къ товарищамъ и заставилъ ихъ молчать, восклицая:
— Утихните! Что вы сметесь надъ Одиссеемъ, который лучше всхъ васъ. Онъ одинъ разъ только ошибся, а вы? Садись, садись, Одиссей! Прекрасно! Прекрасно, дитя мое.
Я и тутъ чуть-чуть было еще сильне не заплакалъ, теперь ужъ отъ умиленія и признательности.
Насилу дождался я окончанія классовъ и побжалъ въ консульство, чтобъ узнать скорй, скорй мой приговоръ.
Пришелъ… Ахъ! Какъ тутъ все хорошо! Какъ все пестро! Какъ пахнетъ духами и свжимъ деревомъ новой постройки! И какъ красива хрустальная плоская ваза съ фруктами, которая уже давно готова посреди стола на блой скатерти съ узорами, отливающими въ нчто еще боле блое. Ахъ… ахъ…
Вотъ и Алеко. Какъ онъ мн улыбается. Вотъ добрые и почтенные кавассы наши (наши, наши!.. не насмшка ли это теперь?) Вотъ мой черноглазый, круглолицый и румяный другъ Кольйо. Вотъ рыцарь мой съ копьемъ на зеленой штор… Прощай, моя комнатка…
Вотъ раздались эти страшные, эти легкіе и твердые, эти столь знакомые, рзкіе шаги… Дверь отворилась…
— Здравствуй, Одиссей…
Руки не подалъ, и мы сли кушать…
Прошелъ еще день, прошло еще два дня… Все то же…
Восходъ солнца и молитва, рыцарь съ копьемъ, Алеко и Кольйо, училище и трудъ упорный… потомъ завтракъ…
«Здравствуй, Одиссей!»
Потомъ — обдъ и вечеръ, ночь…
Иногда «прощай, Одиссей!»
Иногда и того нтъ.
Ни руки, ни выговора, ни гнва, ни улыбки, ни привтствія…
О! тайна, мучительная тайна… Кто мн разгадаетъ тебя, прекрасный и убійственный сфинксъ великой Московіи!?
Къ кому пойти? кому открыться?..
Что замыслилъ онъ? Или было темно у дивана, и онъ ничего не видалъ… Нтъ! Это невозможно, свча горла близко, и было такъ свтло, что я видлъ, какъ выпадали изъ-подъ фески ея небольшія… самыя маленькія пряди волосъ… Ахъ, зачмъ, зачмъ эти волосики были такъ пагубны и милы…
Могъ ли онъ не видать, какъ она сидла, если я видлъ эти проклятыя кисточки Веліара! Видно — онъ ршилъ ждать до поры до времени… Видно, мн рано или поздно, но придется возвратиться въ первобытное состояніе моего ничтожества!..