Чтение онлайн

— Старайся не бить!

И Кольйо уходилъ, еще больше испуганный и почти недовольный, пожимая плечами, почему это Благовъ не бранитъ и даже не бьетъ его за дло, когда слдуетъ бить и бранить… Когда бы хуже не было!..

Почти то же, что думалъ я въ эти дни, думалъ Кольйо всегда въ подобныхъ случаяхъ. Насчетъ лампы вотъ какъ было. Г. Благовъ привезъ изъ Константинополя дорогую и большую новую европейскую лампу, окрашенную зеленоватымъ цвтомъ древней бронзы. Кольйо, желая угодить и показать, что онъ русскій хлбъ не даромъ стъ, взялъ ее внизъ и цлое утро чистилъ и скоблилъ ее всячески, до того, что она, наконецъ, стала желтенькая и заблистала какъ простая новая мдь. Онъ ее поставилъ на столъ и ушелъ. Вдругъ звонокъ. Благовъ стоитъ предъ лампой; около него два гостя — архонты, Бостанджи-Оглу и кавассъ Анастасій…

— Кто это сдлалъ, Кольйо? — спрашиваетъ консулъ.

Кольйо говоритъ весело, что онъ вычистилъ.

— Хорошо! — говоритъ консулъ. — Прекрасно! Чисто!..

И тогда вс начинаютъ громко смяться… Кольйо сначала смется самъ, озираясь на всхъ и еще не понимая, въ чемъ дло… Но одинъ изъ архонтовъ отечески говоритъ ему:

— Не надо длать того, Николае, чего ты не знаешь… Эта краска, посредствомъ особаго тонкаго способа, нарочно для красоты наводится… Надо простить его безграмотности и варварству, господинъ консулъ…

А Благовъ говоритъ съ улыбкой:

— Я не сержусь… Мн нравится это… Точно самоваръ русскій!..

И вс опять засмялись.

И сошелъ внизъ Кольйо, вс ему кричатъ, и Бостанджи-Оглу, и поваръ, и Маноли:

— Кольйо! Гд самоваръ? Кольйо! Самоваръ ты видлъ, Кольйо?..

И, разсказывая мн это, Кольйо мало-по-малу одушевлялся, печальное лицо его стало выражать энергическое отчаяніе, и онъ, наконецъ, воскликнулъ, вставая и ударяя себя въ грудь…

— Нтъ, Одиссей, нтъ!.. Я долженъ погибнуть… Я дуракъ! Я несчастный человкъ. У всякаго человка, Одиссей, самолюбіе есть… Я не могу этого вынести… не могу… Я утоплюсь… я уйду въ разбойники! И пустъ я погибну… Пусть я погибну! Несчастный я!..

— Постой, Кольйо, — сказалъ я ему. — Вдь одна эта лампа что такое?.. Вотъ если бы грхъ, если бы гласъ совсти твоей…

Кольйо съ досадой отвернулся.

— Что ты говоришь мн, Одиссей мой, гласъ совсти… Оставь это, слушай… Нтъ, ты слушай, Одиссей мой, что я теб скажу.

И онъ опять слъ и съ глубокимъ чувствомъ началъ разсказывать мн, что съ нимъ случалось еще прежде, сколько онъ длалъ разныхъ глупостей и ошибокъ въ консульств и «какое у этого человка» (то-есть у Благова) терпніе. Важне же всего было то, что во время путешествія ихъ по Эпиру и Македоніи Кольйо потерялъ въ кофейн однажды девять золотыхъ лиръ, которыя поручилъ ему Благовъ на мелкіе дорожные расходы. Онъ изображалъ мн свой ужасъ, свое отчаяніе… свой стыдъ, свою мучительную боязнь, что Благовъ сочтетъ его за наглаго вора и тотчасъ же прогонитъ его…

Тутъ ужъ и я искренно ужаснулся, услышавъ это, и воскликнулъ:

— Ну, что же онъ? Что же?

— Ничего, — отвчалъ Кольйо. — Что я теб скажу? Совсмъ ничего… Я сталъ предъ нимъ и, простирая руки къ небу, сказалъ ему со слезами: «Прошу васъ, эффенди, именемъ Бога прошу васъ, не думайте, что я ихъ укралъ или истратилъ… Лучше просто прогоните меня, какъ безумнаго». А онъ такъ смотритъ (и Кольйо открылъ какъ можно больше глаза)… такъ смотритъ и говоритъ мн очень любезно и кротко: «Нтъ, я теб врю, Кольйо! Успокойся!»

Кольйо, одушевившись, не умолкалъ, и я не находилъ долго возможности передать ему то, что меня тревожило. Онъ разсказалъ мн посл этого еще много разнаго о томъ, какъ, не желая, чтобы турки-жандармы прежде его подскакали держать поводъ и стремя Благову, когда онъ останавливается и сходитъ съ коня, попробовалъ подскочить самъ и полетлъ внизъ головой съ сдла; а Благовъ сказалъ ему: «Нтъ, ужъ пусть лучше турки!» Потомъ какъ въ посольств русскія дамы призывали его, чтобы смотрть его одежду, и трогали ее и какъ ему было это стыдно… И какъ онъ не зналъ, куда ему дть руки; а одинъ старикъ сказалъ по-русски: «Добрая, предобрая рожа!» И эти слова перевелъ ему докторъ болгаринъ по-гречески и подтвердилъ ихъ самъ и, наконецъ, какъ г. Благовъ хотлъ отпустить его только за то одно, что раза два фустанелла его была грязна и руки не совсмъ чисты; онъ не сталъ и разговаривать съ нимъ много, а положилъ жалованье ему на столъ и спросилъ: «Отчего ты, Кольйо, не одлся почище, когда я это люблю? Скажи правду». «Тягощусь переодваться», сказалъ ему Кольйо по совсти. «Значитъ, ты не можешь больше служить мн; вотъ твои деньги».

— Такъ сказалъ Благовъ. И никогда еще я не видалъ у него въ лиц такой злости, — прибавилъ Кольйо.

Насчетъ этой злости Кольйо имлъ свое тонкое соображеніе. Онъ приложилъ плутовски палецъ къ виску и сказалъ:

Полагаю, что это при другихъ въ столиц онъ хотлъ быть еще строже насчетъ чистоты… Такъ я думаю…

— Что жъ ты сдлалъ тогда? — спросилъ я.

— Я постоялъ немного за дверью, подумалъ и, возвратившись, сдлалъ ему земной поклонъ и сказалъ: «Простите! Я буду впередъ гораздо чище». А онъ: «Не надо быть глупымъ», и больше ничего.

Вс эти разсказы Кольйо были неутшительны для меня. Они не только не объясняли мн ничего, напротивъ того, они еще больше туманили мою мысль…

Не прогнать простого мальчишку за потерю девяти золотыхъ. Поврить ему на слово! И удалить его безпощадно за то только, что рукъ не вымылъ и фустанеллу полнился перемнить… Какъ понять такого человка? Какъ угодить ему?.. Ни я, ни Кольйо не понимали. И какъ намъ было понять? Привычки и понятія наши были совсмъ иныя. У насъ, на Восток, есть свои опредленные общіе обычаи, придерживаясь которыхъ, самый неопытный человкъ можетъ не длать грубыхъ ошибокъ; у русскихъ образованнаго общества нтъ обычаевъ; у нихъ всякій иметъ свои обычаи. У насъ, напримръ, въ субботу надо вымыть полъ въ дом, и если придутъ гости, это ничего, надо только воскликнуть: «Ахъ, извините; вы застали насъ вверхъ дномъ (ано-като)»… Иначе какъ «ано-като» кто скажетъ? А Благовъ «ано-като» никому не говорилъ, не извинялся, запрещалъ по субботамъ мыть у себя каждую недлю полы и говорилъ, что «это грязная чистота». У насъ, когда слуга кофе или варенье подаетъ, онъ долженъ имть видъ кроткій и какъ бы жалобный и, потупя очи, отступить, подавъ, и даже еще лучше, если онъ руку къ сердцу приложитъ. А подносъ всякій разъ водой всполоснуть, и если онъ будетъ мокрый, то это не бда, — значитъ, онъ чистъ, если свжая вода съ него течетъ. Отступить назадъ и руку прикладывать — это Благовъ любилъ, и когда Кольйо, побывавъ на Босфор, думалъ, что надо это оставить, Благовъ, который какъ будто бы ничего вокругъ себя не замчалъ, а все видлъ, тотчасъ же сказалъ ему: «Кольйо! Нтъ, ты руку прикладывай къ сердцу такъ — это мн нравится»… А подносъ мокрый подавать не приказывалъ… Юноша, напримръ, у насъ, слуга ли, какъ Кольйо, или купеческій сынъ, подобный мн, — все равно, — юноша долженъ быть прежде всего экономенъ, и деньги крпко, крпко, и свои, и отцовскія, и хозяйскія, въ рук держать… Одинъ вотъ юноша болгаринъ тонулъ въ Дуна, а деньги въ рук… Такъ и вынули его… Это человкъ будетъ! А не то, что девять лиръ золотыхъ потерять въ кофейн… За это изувчить мальчишку стоитъ. И можно ли врить ему?.. А платье?.. На что это платье? Слуга или служанка чмъ грязне, тмъ лучше… Бгай внизъ, вверхъ… стучи, кричи, работай… Есть ли время наряжаться и чиститься хорошему человку?.. И купечеческій сынъ точно также. Его бранитъ отецъ за щегольство и опрятность… И скоре горцу, воину по духу, можетъ нравиться разодтый молодецъ-сынъ, чмъ городскому купцу. «Ты человкъ труда! Не развращайся»… А Благовъ только за одно пятно на юбк хотлъ удалить Кольйо… О поцлуяхъ моихъ молчитъ и ученость мою зоветъ риторствомъ… Разв риторъ, риторъ — дурное слово?.. Демосенъ и Цицеронъ были риторы… Это обязанность просвщенія… Какъ же мы съ Кольйо угодимъ ему?.. Ни я, ни Кольйо не могли этого постичь… Но у Кольйо была совсть чиста, и онъ плакалъ о ламп только изъ самолюбія, обижаясь, что весь городъ будетъ это знать и назовутъ его яніоты человкомъ «дикимъ и необразованнымъ», а я находилъ себя преступнымъ.

Мы посидли нсколько времени молча и въ раздумьи… Потомъ походили по саду тоже молча. Я вздыхалъ и онъ вздыхалъ…

Наконецъ я остановился и сказалъ, обращаясь къ нему дружески:

— Послушай, мой милый Кольйо! Послушай, чтобы мн всегда радоваться на твои глазки… Не бойся и не обижайся… что я теб скажу…

— Говори…

— Послушай, не было ли у тебя чего-нибудь такого съ двушками или женщинами? Просвти, вразуми меня… что мн длать?.. Я каюсь теб и сознаюсь въ моемъ несчастіи; мн эта пропадшая туркуда очень понравилась въ тотъ вечеръ, когда были гости… Скажи мн, не было ли чего-нибудь такого съ тобой?.. И если ты уклонился отъ зла, то открой, какъ безъ грха сохраниться и мн. И съ тобой можетъ быть что-нибудь было, и ты тоже красивъ лицомъ. Ты красиве меня.

И я не льстилъ ему. Я въ самомъ дл находилъ тогда, что онъ красиве меня. У меня, какъ ты знаешь, продолговатое лицо и носъ классическій. А у Кольйо лицо было круглое и очень румяное, выраженіемъ доброе и тихое, а иногда и веселое. Персидскій поэтъ Саади восхитился бы его наружностью, ибо онъ говоритъ про одного юношу: «лицо его было подобно полной лун въ ту минуту, когда она восходитъ». Если бы небольшіе усики, которые начинали уже украшать его губу и были еще похожи больше на брови, чмъ на усы, если бы (припоминая все того же Саади) не «пухъ айвы» на подбородк и щекахъ его, то онъ очень былъ бы похожъ на широкоплечую, полную, краснолицую и скромную честную двушку, для шутки одвшуюся въ мужскую фустанеллу. Лучше же всего была хорошая душа его, которая свтилась такъ привлекательно изъ его очей и улыбки.

Я держалъ его за его прекрасную руку и просилъ исповдать мн для поученія что-нибудь изъ прошедшей его жизни, такъ какъ онъ былъ годами тремя постарше меня.

Боже! какъ стыдливо и простодушно и испуганно смотрлъ на меня этотъ незабвенный мой юноша-горецъ…

Высвободивъ руку свою, онъ отвчалъ мн кротко:

— Не спрашивай этого, Одиссей…

Я началъ умолять его и сказалъ ему такъ:

— Не оскорбляй меня! Я не предатель… Покажи мн, мой другъ, что у тебя на рук… Я только объ этомъ прошу тебя объ одномъ…