Чтение онлайн

Я понималъ къ тому же, что теперь за городомъ должно быть очень пріятно… Мн представилась веселая зелень долины и одинъ домикъ около мощеной дороги направо, и вдали ханъ, и темная дубовая роща около монастыря Перистера, которую я очень любилъ. Съ Кольйо мн всегда было весело… И воздухъ въ окно прилеталъ прохладный и душистый…

Но я превозмогъ себя и, подавляя глубокій вздохъ, сказалъ, обращаясь къ Кольйо:

— Нтъ, иди, Кольйо мой бдный, одинъ! а у меня теперь дло спшное есть… Не обидься, что я теб отказываю! Прости мн…

Кольйо сказалъ: «Пиши, пиши!» и ушелъ.

А я тотчасъ же слъ за столъ мой и началъ чисто и крупно переписывать статистику съ величайшимъ терпніемъ…

И посл обда весь вечеръ и за полночь я писалъ и на другое утро отправилъ г. Благову такъ много и такъ хорошо написаннаго, что онъ съ Кольйо веллъ передать мн т три золотыхъ и сказать: Очень хорошо! прекрасно! благодарю!

Чего мн было еще боле желать… Глупая любовь моя, казалось мн, утекла совсмъ вмст со снгомъ…

Прошелъ морозъ, прошла любовь. Морозъ еще вернется хоть на будущій годъ; неразуміе — никогда!..

Прочно лежитъ мой камень теперь у вершины горы, на которую водруженъ столъ Бостанджи-Оглу, покрытый зеленымъ сукномъ. О! гора моя, гора тучная, гора усыренная, надъ которой паритъ такъ всемощно двуглавый орелъ Гиперобойрейской державы…

Однако?.. Лучъ сомннія…

Смотри, Одиссей, смотри ты, впрочемъ!.. Вдь все-таки ты не знаешь — видлъ ли онъ что-нибудь тогда на диван, или ничего не видалъ…

Смотри ты… Берегись, злополучный!

Конечно, чувство мое къ «забавной турчанк» было вовсе не глубоко и такъ противорчило всмъ правиламъ и началамъ, которыя я всосалъ съ молокомъ моей доброй и богобоязненной матери, что я не только не искалъ поддерживать его игрою фантазіи, но скоре стыдился его искренно и всячески радъ былъ подавить его въ сердц моемъ.

Какъ всякій молодой христіанинъ, выросшій въ Турціи подъ властью турокъ, я всякое вмшательство, прямое или косвенное, явное или сокровенное, всякую интригу или демонстрацію счпталъ несравненно важне сердечныхъ и романтическихъ чувствъ… О всякой любви вн законнаго и освященнаго церковью брака окружавшіе меня съ дтства люди говорили, — кто съ презрніемъ и насмшкой, а кто съ отвращеніемъ и ужасомъ… «Блудница» и «прелюбодйца» были два имени, которыя безъ оттнковъ и уступокъ давались всмъ тмъ женщинамъ, которыя изрдка, среди строгаго и однообразнаго стиля нашей вковой византійской жизни, разрывали на себ покровъ стыда и цпи чтимаго обычая… О «симпатическихъ и милыхъ» падшихъ женщинахъ, о мужчинахъ высокаго ума, которые романтическую, нжную и томительную, но преступную страсть считали бы дломъ философскимъ и высокимъ, не мене важнымъ, чмъ сама наука, и гораздо боле занимательнымъ, чмъ политика, — о такихъ мужчинахъ едва ли и слышалъ у насъ кто-нибудь (кром Коэвино, который бредилъ подобными предметами и былъ за то посмшищемъ всего города).

Отецъ мой о любви почти никогда не говорилъ, хотя самъ и женился по чувству и при условіяхъ особенно поэтическихъ.

У меня остался въ памяти разсказъ отца моего про одного англичанина, которому жена измнила, потому что влюбилась въ другого человка. Когда англичанинъ убдился наврное въ измн жены, онъ сталъ каждое утро, уходя отъ нея, молча класть предъ нею на столъ небольшую сумму денегъ, въ указаніе ея непотребства и униженія, и такимъ средствомъ довелъ ее до отчаянія и преждевременной смерти.

У отца моего обыкновенно выраженіе лица было больше спокойное, доброе, немного даже равнодушное, но когда онъ разсказывалъ объ этой мести оскорбленнаго супруга, глаза его сверкали, и жестъ его былъ исполненъ выраженія: онъ дышалъ какою-то радостью гнва и сочувствіемъ мужу.

И мать моя, слушая это, стремительно и страстно восклицала:

— Хорошо онъ сдлалъ! Прекрасно… Такъ было нужно ей, скверной женщин!..

Мать моя, если и упоминала о такихъ людяхъ, какъ Коэвино или Гайдуша, или о такихъ исторіяхъ, какъ исторія доктора съ г-жей Арванитаки, то прежде всего она вспоминала о «грхопаденіи» и о томъ, какъ страшны были рчи той мертвой головы языческаго жреца, которая въ пустын отвчала на вопросы св. Макарія Египетскаго. «Ниже и глубже насъ, нвврныхъ и язычниковъ, и больше насъ несравненно наказаны на томъ свт христіане не по закону жившіе». Бабушка Евгенко не говорила ничего объ этомъ. Я не помню.

О политик, о высшей ли, о средней, или даже о самыхъ мелкихъ длахъ гражданскихъ говорили вс съ уваженіемъ, серьезно, съ тонкостью, глубиной, съ остроуміемъ, съ любовью…

И я, дитя своей страны и сынъ своихъ обычаевъ, и я стыдился и боялся той стрлки Эроса, которая такъ внезапно и вовсе не глубоко проникла въ неопытное сердце, и гордился чрезмрно, когда, садясь за столъ, бралъ въ руки «трость книжника-скорописца» и переписывалъ крупными французскими буквами самую ничтожную бумагу, напримръ такую:

А если случайно въ какомъ-нибудь подобномъ извщеніи былъ на поляхъ знакъ «ci-joint» или «ci pr`es» (%), то я возносился еще боле, ибо около года можетъ быть все думалъ, что этотъ (%) знакъ означаетъ совсмъ другое, что-нибудь очень секретное и условное, то-есть понимайте другое, не то, что я пишу… Напримръ, понимайте такъ: «Турецкая имперія въ Эпир на краю гибели… и прикажите мн только дунуть на это позорное и подгнившее зданіе азіатскаго варварства»…

Но мн и не нужно было искать длъ; дла эти, и политическія, и тяжебныя, и коммерческія, сами съ раннихъ лтъ искали меня.

Чрезъ нсколько дней посл моего водворенія въ консульств Кольйо привелъ ко мн въ комнату двухъ христіанъ изъ села (своей родины, Чамурья). Они пріхали жаловаться на нестерпимыя обиды, которыя терпятъ люди въ этомъ округ отъ мусульманскихъ беевъ и отъ продажной слабости янинскихъ властей, и въ случа нужды готовы были даже выселиться изъ своей страны. Не такъ давно было совершено тамъ турками ужасное преступленіе.

На дорог изъ города Фильятесъ къ селу Нивица, нсколько дней тому назадъ, въ большой ложбин, у дороги, найдены были три обезображенныхъ христіанскихъ трупа.

Одинъ былъ трупъ молодого и очень извстнаго въ томъ округ селянина Панайоти Чока. Онъ лежалъ съ головой, раздробленной пистолетнымъ выстрломъ въ упоръ. Видно было по положенію трупа, рукъ и головы, подъ которою была дорожная торба, что Панайоти убитъ былъ сонный на мст. Шагахъ въ десяти отъ него лежалъ старикъ, его родственникъ: у этого горло было перерзано ножомъ, носъ и щеки изрублены, и на рукахъ были глубокія раны, одежда его была изорвана. Должно быть онъ хотлъ бжать и защищаться. Третьяго спутника, который здилъ съ ними въ городъ, бднаго юношу Косту, долго не могли отыскать. Наконецъ увидали его трупъ подальше и пониже подъ высокой скалой на каменистомъ мст съ переломленною ногой; онъ былъ убитъ двумя выстрлами въ грудь навылетъ. Можно было догадываться, что онъ проснулся отъ перваго выстрла и, увидавъ, что старика ржутъ, хотлъ скрыться и спрыгнуть въ темнот съ высокой скалы, переломилъ себ ногу, и что убійцы нашли его, можетъ быть прислушавшись къ стонамъ, которыхъ онъ удержать не могъ.

Свидтелей не было ни одного. Но у всхъ христіанъ тотчасъ же подозрніе пало на молодого бея Джефферъ-Дэма, который претендовалъ на большую часть той земли, гд расположено было село Нивица. Подозрніе это укрпилось еще больше, когда неподалеку отъ трупа Косты нашли серебряную рукоятку отъ ножа Джефферъ-Дэма.

Что же означало это таинственное злодяніе?.. Джефферъ-Дэмъ былъ не разбойникъ, онъ былъ гордый дворянинъ, и на трупахъ осталось все въ цлости: деньги, серебряныя украшенія одежды, даже оружіе убитыхъ осталось нетронутымъ и было разбросано около нихъ на земл.