Чтение онлайн

И онъ выпилъ сразу весь стаканъ.

Тогда и вс архонты встали съ шумомъ и вс закричали:

— Zito! Zito Россія! Zito Австрія! Zito Эллада! Ура, господинъ Благовъ! Да здравствуетъ господинъ Ашенбрехеръ! Zito, господинъ Киркориди! Zito, Zito!

— Музыку! — воскликнулъ господинъ Благовъ.

Музыка заиграла героическую пснь, стаканы звенли, архонты продолжали кричать: Zito, Zito! Консулы стоя благодарили и кланялись.

Господинъ Благовъ, увидавъ меня, подалъ мн полстакана вина и сказалъ:

— И ты пей, и ты кричи Zito!

И я пилъ, и я кричалъ Zito.

Посл рчи Хаджи-Хамамджи и всхъ этихъ тостовъ вечеръ еще боле оживился. Кольйо и кавассы разносили вино, кофе и сладкое; огни все сіяли; музыка все играла; печи все топились, и чугунъ ихъ раскалялся все красне.

Танцовщицы танцовали то по очереди, выходя одна за другою, то вс разомъ. Подъ звонъ музыки, все боле и боле громкой, подъ унылое пніе цыганъ и подъ ихъ радостные, дикіе возгласы, къ которымъ присоединялись часто восторженные голоса архонтовъ, выходили одна за другой: Эисме, Ферземинъ и Зельха. То наша нарядная царевна кружилась долго на мст, бряцая своими тарелочками и поднимая высоко руки въ шелковыхъ перчаткахъ; то изъ-за нея являлась, прыгая, блая и стройная Ферземинъ, также простирая руки съ звонками и также кружась; и она снова удалялась, обойдя Зельху, а на мсто ея выходила Эисме, широко и мягко ступая; и она звонила, и она кружилась, и она выгибалась назадъ, гордо сверкая узкими черными очами. А сынокъ ея, въ феск и широкой одежд, кружился между ними, какъ маленькій дервишъ мевлеви, такъ искусно, что ни разу ни въ чемъ не ошибся и не помшалъ ни одной изъ нихъ. И едва только обращалась къ намъ спиной суровая Эисме, опять съ другой стороны, закинувъ голову назадъ и на сторону, прыгала Ферземинъ, и опять Зельха восхитительно гнулась вся назадъ предъ нами, какъ нжная втвь молодого растенія… И снова кружился мальчикъ въ зеленой ряск. И цыгане, сами одушевляясь ихъ пляской; вскрикивали пронзительно, и все громче и громче била старуха въ тамбуринъ…

Я сидлъ въ большомъ кресл какъ упоенный и ни о чемъ уже не думалъ. Мн казалось, что я былъ не на земл! Я слышалъ звонъ и псни, видлъ танцовщицъ и не видлъ ихъ… я слышалъ старшихъ: «Браво, Зельха! браво! Zito, Ферземинъ! Эисме, однако, пляшетъ лучше ихъ всхъ… Хорошо! аферимъ 88 , дитя мое, аферимъ! Еще, еще! Браво!..» Но кто кричалъ — я уже не разбиралъ и видть не могъ. Г. Благовъ, проходя мимо меня, спросилъ: «Ну что, Одиссей?» И, не дождавшись моего отвта, пошелъ дальше; я вскочилъ и потомъ, опустившись опять въ кресло мое, предался снова созерцательному, тихому восторгу.

Наконецъ меня вывелъ изъ этого полусна Исаакидесъ. Онъ коснулся рукой плеча моего и, подавая мн газету, шепнулъ:

— Прочти посл, Одиссей, здсь идетъ рчь о теб.

— Обо мн? — спросилъ я съ изумленіемъ.

— Да, о теб! — отвчалъ Исаакидесъ, улыбаясь. — Это изъ Аинъ; секретно. Поди, прочти. Но прошу тебя, милый сынъ мой, напиши еще разъ отцу за Дунай, чтобъ онъ возвращался скоре. Ты видишь, какой господинъ Благовъ дятельный; онъ разомъ наше дло съ Шерифъ-беемъ покончитъ.

Я взялъ газету, ушелъ поспшно въ мою комнату и сталъ читать. Корреспонденція изъ Эпира была обозначена крестикомъ. Вотъ что въ ней было:

«Христіанство ршительно подавлено въ Турціи. У насъ въ Эпир христіанинъ — парія, которому запрещено имть человческія права. Вс народы просвщенной Европы живутъ въ XIX вк: только злополучные греки продолжаютъ влачить свое плачевное существованіе среди мрака среднихъ вковъ! Увы! Гатти-гамаюны и гатти-шерифы — слова, лишенныя смысла! Пусть не говорятъ намъ объ ужасахъ, совершаемыхъ друзами мусульманами въ Дамаск, Горан и другихъ мстностяхъ Сиріи! Здсь въ нашей несчастной стран не сразу хотятъ истребить христіанъ; здсь турки стараются постепенно довести ихъ до отчаянія и гибели. Это еще врне, потому что мене привлекаетъ вниманіе общественнаго мннія Европы; кабинеты великихъ державъ, не видя предъ собою потоковъ крови, остаются равнодушными и не спшатъ смыть позорное пятно варварскаго владычества съ европейской карты».

Дале описывалась кратко, но со всевозможными преувеличеніями, исторія Назли и мои приключенія… Упомянуто было опять и о казни «невиннаго юноши» (и опять не сказано было, что его звали Саидъ, что онъ турокъ, а не грекъ). Про меня было написано такъ:

«Благородный этотъ юноша, по имени Одиссей Полихроніадесъ, отчизной не будетъ забытъ! Вс проливали слезы при вид отроческой красоты его, изувченной зврскими побоями изверговъ. Яніоты толпами окружали его страдальческій одръ. Жизнь его долго была въ крайней опасности. Его почтенная матерь, можетъ быть, навсегда разстроила свое здоровье, видя его на одр. Мужественный юноша однако оставался вренъ иде, одушевлявшей его. Онъ сказалъ друзьямъ, окружавшимъ его: «Я счастливъ, досточтимые господа мои, что пострадалъ такъ жестоко за вру и родину!» Наконецъ усилія почтенныхъ врачей возстановили его здоровье, и эпироты могутъ поздравить себя, что у нихъ однимъ благороднымъ патріотомъ больше. Да здравствуетъ молодой Одиссей Полихроніадесъ, и да хранитъ Богъ благороднаго юношу для блага христіанскаго Востока!»

Я положилъ газету на столъ. Этотъ тонъ, эти слова для меня были столь неожиданны, столь высоки, что я, подавленный ими, не ощущалъ въ первую минуту даже и радости, я сталъ вдругъ задумчивъ и, вздохнувъ глубоко, еще разъ съ уваженіемъ перечелъ корреспонденцію.

«Однако, — воскликнулъ я мысленно, наконецъ, — однако это что-то ужъ слишкомъ! Боже, за что Ты вознесъ мой рогъ такъ высоко передъ лицомъ всхъ людей?»

И я въ третій разъ посмотрлъ на свое имя. Чисто, ясно: — Одиссей Полихроніадесъ. Это я! и гд жъ? На какихъ скрижаляхъ неизгладимо изсчены эти дорогіе мн звуки? На столбцахъ періодическаго изданія, въ которомъ тутъ же рядомъ, рядомъ со мной, безбрадымъ отрокомъ, красуются монархи, полководцы, писатели великіе и политическіе мужи нашего вка! Да, повыше я читаю: «Тогда именуемый Яни Акостанъ-дудаки лодочникъ сказалъ матросу Маттео: «Я разобью теб, оселъ, морду». На что матросъ Маттео отвчалъ ему: «А я кишки теб вырву и тогда…»

Нтъ, это глупо. Выше:

«Наши министры точно маскарадные шуты…»

Нтъ, ниже:

«Хлопокъ, привозимый изъ Америки…»

Нтъ! Вотъ пошли короли:

«Его величество король Викторъ-Эммануилъ возвратился въ Туринъ».

Вотъ Гарибальди, вотъ императоръ Наполеонъ въ трехъ мстахъ, волненіе въ Навпліи, вотъ самъ султанъ! И рядомъ со всми ними ты, мой Одиссей, увнчанный лаврами патріотизма.

Да! А говорятъ еще, что Исаакидесъ человкъ скверный и глупый; а онъ вотъ что сдлалъ. Нтъ, я вижу, что эти люди судили поверхностно, что онъ замчательный политическій писатель и надежный другъ. И, размышляя такъ, я ршилъ, что завтра же пошлю эту газету къ матери въ Загоры, и вышелъ опять въ гостиную.

Танцы прекратились, и Зельха обходила гостей съ тамбуриномъ, собирая деньги. Она хорошо уже знала порядокъ и правила политическихъ приличій. Прежде всего она подошла не къ хозяину, а къ представителю другой великой державы — Ашенбрехеру; чуть улыбаясь и глядя на него немного какъ будто свысока, она тихо опустилась къ нему на колни и обвила рукой ему шею. Ашенбрехеръ съ любезностью поспшилъ положить ей серебряный меджидіе. Зельха поблагодарила его движеніемъ руки и, вставъ съ его колнъ, почти перепрыгнула въ объятія Киркориди. Греческій консулъ, отстраняя ее, ласково сказалъ ей: «Не сиди у меня долго, дитя мое; у меня неловко: ты видишь, какъ я толстъ. Иди себ дальше». И онъ положилъ ей тоже меджидіе.

Благовъ махнулъ ей тихонько рукой, чтобъ она проходила мимо его. Я замтилъ, что Ашенбрехеръ сказалъ тогда, обращаясь къ Киркориди:

«М-сье Благовъ лицемрне и искусне насъ; онъ бережетъ все лучшее для свиданій съ глазу на глазъ».

Греческій консулъ лукаво подмигнулъ въ сторону Благова и подтвердилъ слова Ашенбрехера греческою пословицей: «Извстно, что волкъ тумана ищетъ».

— Вы ошибаетесь господа, — возразилъ Благовъ какъ будто весело, но я видлъ, что ему было стыдно и онъ желалъ перемнить разговоръ; онъ подозвалъ меня и тихонько приказалъ мн сходить и справиться у людей, есть ли все, что нужно къ ужину? Чтобы денегъ не жалли и чтобы было всего много. Я сбгалъ, узналъ, что все въ порядк и все хорошо; доложилъ объ этомъ на ухо консулу и, на случай новыхъ порученій, оперся сзади его на высокую рзную спинку кресла. Разговоръ о маленькой цингистр продолжался.

— Врно одно, что она хорошетъ, блетъ и полнетъ, — говорилъ Ашенбрехеръ. — Лтомъ она была ребенокъ въ род этого сына Эисме, который кружится и пляшетъ только потому, что такъ велитъ мать. А у этой двушки уже теперь замтны и въ танцахъ томленіе и нга, которыхъ прежде у ней не было. Румянецъ ея теперь сталъ очень нженъ и хорошъ.

— У нея на щекахъ краска, — сказалъ Киркориди.

— О! едва ли, — возразилъ Ашенбрехеръ.

— Есть краска, есть, — закричала изъ угла Ферземинъ.

— Что ты врешь, собака! — возразила ей мать Зельхи. — Нтъ у нея краски! Нтъ!