Чтение онлайн

— Вотъ Бостанджи-Оглу пока ходитъ по дламъ въ Порту.

— Не здшній. Нужно бы здшняго, — сказали селяне. — Твой отецъ такой человкъ, какого нужно… А пока бы другого взяли; хорошо бы сдлали. Отчего консулъ Исаакидеса не возьметъ на время? Онъ человкъ грамотный, иметъ и мозгъ, и состояніе, и все, что нужно.

— Онъ и турокъ ненавидитъ такъ, какъ нужно, — прибавилъ съ веселою улыбкой другой.

Я отвчалъ, что это дло начальника, «а я что тутъ?»

— Нтъ, ты посовтовалъ бы это консулу, чтобъ онъ Исаакидеса взялъ.

Я сталъ догадываться, что это какія-нибудь внушенія со стороны самого Исаакидеса, которому хоть на одинъ бы мсяцъ хотлось послужить при русскомъ консульств, чтобы покончитъ скоре какія-нибудь дла свои или дать имъ по крайней мр выгодное направленіе. Я не могъ знать наврное, повредитъ ли это отцу моему или нтъ, и боялся, чтобъ Исаакидесъ не сумлъ бы такъ за это время понравиться своею дятельностью консулу, что отецъ, по возвращеніи своемъ, найдетъ мсто навсегда занятымъ.

Что Исаакидесъ желалъ стать хоть временно драгоманомъ, это я зналъ наврное, потому что онъ сталъ подъ разными предлогами почти ежедневно, съ перваго дня возвращенія Благова, ходить въ консульство и подобострастно улыбаться всмъ намъ.

Бостанджи-Оглу, который и не любилъ меня и завидовалъ мн въ чемъ-то (я и не знаю въ чемъ именно), но и скрываться отъ меня не умлъ, еще вчера, глядя на подходящаго съ поклонами къ Благову Исаакидеса, сказалъ мн такъ:

— Что за дьяволъ, иногда и этотъ Коэвино говоритъ хорошо! Правъ онъ, когда говорилъ, что у этого человка низкій и подлый видъ и что сюртукъ у него ужъ слишкомъ скверный и сальный, и усы даже всегда криво пробриты, и носъ виситъ… Ей Богу все это правда… Гляди, гляди, какъ онъ смотритъ снизу на консула. Хочетъ въ драгоманы попасть, у отца твоего мсто отбить…

— Хочетъ разв? — спросилъ я.

— Одно и то же все твердитъ: «Вамъ безъ Полихроніадеса трудно… Вамъ хоть на время нуженъ мстный человкъ».

— А консулъ что? — еще спросилъ я.

— Не знаю. Молчитъ.

Для меня было понятно, что Бостанджи на всхъ сердится за то, что его самого никто драгоманомъ сдлать не желаетъ. Посмявшись надъ нимъ злорадно въ сердц моемъ, я далъ себ слово написать поскоре обо всхъ этихъ обстоятельствахъ отцу и просить его, чтобъ онъ далъ мн наставленіе относительно моего собственнаго поведенія, когда ко мн люди будутъ обращаться съ вопросами или просьбами, касающимися чего-нибудь подобнаго.

На этомъ-то основаніи и этимъ сельскимъ представителямъ я отвчалъ, что не мн, мальчишк, приличествуетъ давать консулу совты, что онъ знаетъ самъ, кого взять нужно.

Селяне, услыхавъ мой сухой отвтъ, какъ будто даже испугались немного и поспшили согласиться со мной.

— Конечно, конечно! Какъ консулу самому всего не знать!

Но простодушный Кольйо, который присутствовалъ при нашемъ совщаніи, вмшался въ дло и сказалъ своимъ землякамъ:

— Это Одиссей хорошо говоритъ, что ему не пристойно давать консулу совты.

— Не совты, а такъ только одно слово, живя въ дом… мы говорили… Мы тоже знаемъ, — перебили селяне обидчиво.

— Стой, стой! — прервалъ ихъ Кольйо, одушевляясь, — и я не дуракъ, ты знаешь… Ты стой, что я теб, патріотъ 96 , скажу… Ты самъ консулу скажи такъ: «Мы, конечно, и такъ, и такъ… а вы бы, ваше сіятельство, Исаакидеса взяли, чтобы хоть по нашему длу онъ похлопоталъ бы пока до г. Полихроніадеса…» Что? Разв я глупо сказалъ?

И Кольйо началъ смяться и на всхъ насъ поочереди взглядывалъ, радуясь своей тонкости и своей политик.

Селяне нашли, что въ самомъ дл правда и, какъ только г. Благовъ отперъ дверь своего кабинета, такъ Кольйо доложилъ ему о приход этихъ людей и отвелъ ихъ къ нему.

Они очень долго у него сидли, долго говорили съ нимъ и вышли отъ него очень довольные.

На первую мысль ихъ, переселиться въ Россію, онъ сказалъ, что въ Россіи мста много и что отказу имъ, вроятно, не будетъ, но что онъ совтуетъ имъ прежде обдумать зрло такое крутое ршеніе: въ Россіи и воздухъ другой, и обычаи не т, и вода 97 не та… А главное, что такіе молодцы и православные люди здсь очень нужны… И не лучше ли прежде воспользоваться этимъ ужаснымъ несчастіемъ, которое случилось, чтобы доказать и Высокой Порт, и европейскимъ посольствамъ, какъ правы были жители этихъ шестнадцти селъ, когда увряли и клялись, что имъ эта зависимость отъ беевъ становится нестерпимою и желали достать какой-нибудь фирманъ или что-нибудь подобное для устраненія впредь притязаній со стороны беевъ.

Благовъ далъ имъ сверхъ того подробныя наставленія, какъ они должны дйствовать; совтовалъ прежде всего обойти всхъ консуловъ, начиная съ Леси, но не подавать имъ подписанныхъ прошеній, чтобы безъ крайности не раздражать противъ себя еще больше турокъ, которыхъ всегда оскорбляютъ донельзя офиціальныя обращенія христіанъ къ консуламъ, а оставить только для памяти неподписанныя замтки о ход ихъ дла и о подробностяхъ самаго преступленія.

Благовъ общалъ имъ даже, что прикажетъ кому-нибудь изъ насъ въ консульств составлять для нихъ получше эти записки.

— Англію хвалите, меня больше браните, — прибавилъ онъ еще, и селяне много этому совту радовались и смясь говорили: «Англичанинъ не повритъ намъ!»

Объ Исаакидес они не забывали и ршились рекомендовать его Благову.

Консулъ немного удивился и спросилъ у нихъ:

— Разв онъ хорошъ?

Старшій изъ селянъ сжалъ кулакъ и воскликнулъ, сверкая глазами: «Зврь-человкъ на турка!!..»

И Благовъ отвчалъ селянамъ: «Что же, это правда, на время можно и его попробовать».

Меня очень поразило, когда я узналъ, что консулъ, который никого слушать не любилъ, вдругъ вздумалъ послушаться этихъ селянъ.

Но видимо было съ другой стороны, что его пріемы мало-по-малу начинаютъ мняться и что онъ не можетъ быть уже впредь такъ умренъ и сдержанъ, какъ былъ въ первые мсяцы своего пребыванія въ Эпир, до путешествія по округамъ. Осмотрвшись на новомъ мст, узнавъ людей и взвсивъ обстоятельства, онъ явно желалъ теперь повыше приподнять въ нашей стран русское знамя и показать всмъ, что его первоначальная умренность есть лишь то, что древніе звали мудростью, а никакъ не слабость или равнодушіе.

Самое ршеніе его взять драгоманомъ Исаакидеса, о которомъ онъ около года тому назадъ говорилъ, что «нельзя брать драгоманомъ человка, который чуть не съ тарелкой для сбора на возстаніе по базару ходитъ», доказывало ясно этотъ поворотъ его настроенія.

Вроятно и та безнаказанность, въ которой оставило турецкое начальство сеиса и софту, избившихъ меня, его prot'eg'e 98 , оскорбила его, можетъ быть, глубже, чмъ меня самого, пострадавшаго только тлесно и столько хвалимаго всми за «мученическій внецъ», и память этого событія была, можетъ быть, не послднею изъ причинъ, побудившихъ Благова доказать, что онъ только самъ не хотлъ до сихъ поръ быть ужасне Бреше, а стоитъ только ему захотть, то Бреше будетъ предъ нимъ, русскимъ дворяниномъ Рюриковой крови, какъ мелкій ястребъ предъ настоящимъ Царскимъ орломъ!..