Чтение онлайн

Мы поговорили о друзьях-подпольщиках, о солнечных довоенных днях, о школе.

Было бы преступлением омрачать светлые девичьи воспоминания - возможно, последние…

–  А правда, хорошо было до воины?
– говорила Валя.- Ходишь себе в школу, в кино, в театр. К Днепру бегаешь. Ешь сколько тебе захочется! Ходишь свободно, никакая опасность тебе не угрожает. А мама всегда за меня боялась! Вечно ждала возле перехода, когда я возвращалась из школы. У меня хорошая была мама… Ее тоже в гестапо замучили. Может, даже в этой самой камере…

Вздохнув, Волошка умолкла. Мне казалось, что она плачет, но я ошибся; глаза у нее были сухие. Это была уже не та Валя, которая несколько месяцев назад показала мне кончик языка. Это была не та Волошка, которая могла легко заплакать…

–  Вот сижу, Петя, и мне хочется остановить время,- начала она опять,- все часы в мире остановить… Хочется задержать движение солнца, движение поездов и трамваев, движение пароходов и самолетов… Все-все хочется остановить: борьбу на фронте и в партизанах,- страшно не хочется, чтобы без меня жизнь шла своим чередом!.. Я хочу, чтобы все, что движется, идет вперед, не обходило меня, не миновало… Я хочу в борьбе дожить до победы. Хочу быть счастливой среди счастливых!.. Очень жаль, что светлый день победы наступит без меня. Сколько цветов будет!.. А музыка! Мне хочется, чтоб это было весной или в начале лета… Чтоб вокруг цвели наши киевские каштаны и пахло сиренью…

Валя еще долго говорила о счастливом дне и цветах, вспоминала отца, который сражается где-то на фронте, комиссара Левашова, который работает теперь на Галицкой площади часовым мастером… Потом она прочла свое последнее стихотворение:

Можно руки связать,

Можно речь оборвать,

Можно глаза погасить,

Только душу не сломить!..

Можно умереть, но вечно жить!..

Когда меня выводили из камеры, Волошка бредила.

–  Мама… Мамочка,- все время звала она свою мать.

Ну, что говорит комсомолка?
– спросил меня дядя, как только я переступил порог кабинета.

Ничего не говорит,- ответил я хмурясь.- Она все время бредит.

Dummkopf,- сквозь зубы процедил дядя,- «бредит, бредит». Gehe nach Hause!

Выйдя из гестапо, я быстро нашел часовую мастерскую, где, по словам Вали, должен был быть Левашов. Однако зайти не решался, полагая, что, кроме своих, там могут быть и чужие люди. Некоторый опыт подпольщика подсказал мне, что нужно снять с руки часы, подаренные мне дядей, немного попортить их и зайти.

И в самом деле, Левашов был не один: рядом с ним сидел молодой мастер, склонившись на барьер. Стояла пожилая женщина с мужчиной. Комиссар был без бороды и обрит наголо. Я насилу узнал его…

–  Скажите, пожалуйста, сколько будет стоить ремонт?
– обратился я к Левашову, протягивая ему часы.

Комиссар усмехнулся глазами, посмотрел на часы и ответил:

Двести марок, мальчик.

А дешевле, дяденька?
– начал я торговаться.

Не будет.

Сто пятьдесят даю…

–  Иди и не морочь мне голову!
– рассердился часовщик.- Я тебе сказал: не будет. Ишь, глупее себя нашел: за сто пятьдесят марок поставь ему маятник. Это не пойдет!

–  Ну, сто шестьдесят даю,- добавил я.

Не по-твоему и не по-моему - сто девяносто давай, пацан, и будут у тебя часы.

Сто семьдесят.

Ну хорошо, давай,- наконец согласился Левашов.- Вечером придешь, заберешь.

Как, вам оставить часы?

Ну конечно, а как же?

Э, дяденька! Оставь вам часы, так вы того… части перемените. Нет, я согласен только в том случае, если вы будете ремонтировать при мне.

Да ты что?! Смотри, вон сколько у меня часов лежит, получше твоих.

Пока мы торговались, мужчина и женщина, которые были в мастерской, вышли. И Левашов, поднявшись с места, сказал:

–  Ну и молодец, Петя! Здравствуй!..

Я вопросительно покосился на молодого мастера, который сидел рядом. Комиссар понял меня.

–  Это, Петя, наш новый товарищ,- сказал он усмехаясь.- Знакомьтесь.

У меня часто-часто забилось сердце. «Знакомьтесь»! А если бы знал, что я - племянник штурмбанфюрера СС, что тогда? Рассказать или не рассказывать?.. Рассказать или не рассказывать?..

Левашов заметил волнение и спросил:

Что случилось, Петя? Как с радиограммой? Партизан нашел?

С радиограммой все в порядке, давно уже в Москву передали!

Молодец! Почему нос повесил?
– Левашов крепко прижал меня к себе.

–  Потому, что я фашист-племянник. Расстреляйте меня!.. Я неожиданно расплакался, но сразу же успокоился и рассказал историю с дядей и Волошкой.

Комиссар внимательно выслушал меня и потом сказал:

–  Да, Петя, приключение твое действительно необычайное. Благодарю за то, что не растерялся, сумел сориентироваться. А вот духом пал зря. Дядя фашист - это вовсе не значит, что и ты такой! Этот предатель никакого отношения к тебе не имеет. Ты пионер-подпольщик, ты советский человек! Все фашистское тебе чуждо и враждебно… И, кроме того, родители у тебя были хорошие, советские!

Я чувствовал, как внезапно потеплело и посветлело у меня на душе. Словно крылья у меня выросли. Сразу же стало легко и весело, как будто стопудовый груз сбросили с моих плеч…

–  Наша организация, Петя,- продолжал комиссар,- потерпела провал, потому ты и не мог нас найти. Нам пришлось глубже уйти в подполье. Но это еще не все. Гестапо готовит против нас новый удар, и, чтобы не попасть впросак, мы должны тонко и умело использовать этот случай с штурмбанфюрером СС Крейзелем… Учитывая то обстоятельство, что в подполье всегда небезопасно и что каждое, даже самое маленькое действие все равно одинаково карается врагами, ты должен, сынок, вернуться к гестаповцам. Только будь в тысячу раз осторожнее Не гонись за чем-то особенным, нам все важно, даже то, когда Крейзель бывает дома, когда в гестапо, его настроение, сколько он спит, кто к нему заходит, что говорят. Если это не связано с риском, чаще бывай в гестапо, прислушивайся, присматривайся ко всему, не избегай знакомства с офицерами, особенно подружись с тем самым, как его… штурмшарфюрером Магден-бургом. Старайся быть веселым и славным вундеркиндом. На связь со мной приходи только при неотложных делах. Что касается Волошки, то мы сделаем все возможное для ее освобождения. Может быть, твое пребывание у штурмбанфюрера поможет нам в этом.

Когда я возвратился на квартиру дяди, его еще не было. Он приехал поздно, пьяный, раздраженный и злой. Не проговорив ни слова, сразу же закрылся в своем кабинете и просидел там до утра. Было слышно, как он сам с собой разговаривал, ругался и стучал по столу кулаками.

Утром дядя ни за что побил своего денщика Ганса и, сорвав на нем всю злость, немного успокоился.

Я не показывался ему на глаза, но, к большому моему удивлению, дядя, позвав меня к завтраку, был со мной очень ласков. Такое его поведение меня почему-то еще больше пугало. Может, Валя, не выдержав пыток, что-нибудь рассказала про меня?.. А может быть, в бреду?..

Однако тревоги мои были напрасны: вчера Волошка умерла, не проронив ни единого слова. Об этом мне рассказал за завтраком сам Крейзель, который все еще бесился после своей неудачи.

Валя умерла честно и гордо, как подобает комсомолке. Погибла так, как писала в последнем своем стихотворении. Никакие пытки не смогли сломить железной воли патриотки.

У меня в душе словно что-то оборвалось, когда я узнал о ее гибели. Синие лучистые глаза и светлая улыбка на круглом нежном лице с ямочкой все время стояли передо мной - они словно преследовали меня, вопрошая: «Ну как, Петя?.. Тебе нравится моя выдержка?..» Меня мучила совесть, что в живых остался я, а не Валя. Почему-то казалось, что не фашисты, а я повинен в ее гибели. Мне хотелось отомстить за ужасное злодеяние, но приказ Левашова сдерживал меня.