Чтение онлайн

Согласно анкете, заполненной Михаилом Каменевым 14 августа 1920 года для Политуправления Юго-Западного фронта, его послужной список с начала революции выглядел следующим образом [365] :

работник следственной комиссии Совета рабочих депутатов, временный комиссар артиллерийского парка в Николаеве (1917 год);

член секретного отдела, следователь, инспектор Одесской ГЧК (1919 год);

политком полка имени Раковского при 3-й армии (1919 год);

начальник контрразведки; секретарь, следователь, зампред ревтрибунала Южной группы войск;

уполномоченный Особого отдела 12-й армии;

помкоменданта, председатель ревизионной комиссии города Киева;

секретарь, заведующий общим отделом Харьковской губЧК;

начальник организационной части Особого отдела Юго-Западного фронта.

Отметим, что киевский и харьковский периоды службы Каменева приходились на 1920 год.

В том же году, уже в должности члена коллегии Омского губревтрибунала, Каменев направил два письма одинакового содержания, одно – наркому рабоче-крестьянской инспекции, другое – в ЦК РКП(б) Н. Н. Крестинскому. Любопытно, что фамилия наркома, которому было адресовано первое заявление, была не указана. Возможно, Каменев просто не знал, кто руководит этим ведомством; а им был по совместительству нарком по делам национальностей, член Политбюро Иосиф Сталин. Вероятно, в то время в Сибири информации о руководителе Рабкрина можно было сразу и не найти.

Вот что сообщал трибуналец [366] :

Каменев поведал следующее. В 1919 году, в бытность членом секретного отдела Одесской губчека, он имел беседу с уже хорошо знакомым читателю Красным, который изъявил желание уйти на фронт, поскольку работать здесь невозможно, лучше умереть или вернуться в центр, чем видеть то, что творится в одесских учреждениях. На вопрос, что именно побуждает старого работника идти на такую крайнюю меру, как фронт, Красный привел следующий пример: член исполкома Ракитин и начальник губмилиции Мильман именуют себя бывшими анархистами, что не соответствует действительности, так как совершенный ими несколько лет назад «экс» был никем не санкционирован, то есть носил характер уголовщины, а подтвердить это могут грабители, сидевшие с ними в тюрьме, такие как Меер-Герш Суконник, Михаил Коган и другие.

Ракитин, продолжал Каменев, будучи сыном банкира, преподнес следующий сюрприз для советской власти. В 1918 году при петлюровско-добровольческой власти его отец разошелся со своим компаньоном и выдал ему деловых обязательств на 80 тыс. рублей. После прихода советской власти компаньон отказался платить по этим обязательствам, что закончилось для него арестом и заключением в одну из камер предварительного заключения. Туда приехал Мильман и, угрожая револьвером, требовал уплатить деньги Броуну-старшему. Узнав об этом, Каменев подготовил доклад для для своего отдела. Документы по этому делу имеются у бывшего завугрозыском Одессы Склясского.

Впоследствии, когда Каменев был уже инспектором Губчека, к нему по служебным делам зашли старые участники анархистского движения: председатель местной социалистической инспекции Александрович (тот самый Александрович, который вскоре возглавит Одесский губревтрибунал) – издаваемую им газету «Моряк» Каменев распространял в 1910 году – и братья Бекманы. Чекист спросил их, знали ли они до революции вышеуказанных граждан, и те ответили отрицательно. Впрочем, и сам Каменев, в 1913–1917 годах состоявший в группе анархо-коммунистов, по его словам, ничего о Броуне и Мильмане не знал.

Каменев отмечал, что в августе 1919 года Ракитин остался в Одессе, а после возвращения советской власти стал заведующим юридическим отделом исполкома. Тогда-то он, пользуясь своим служебным положением, выдал главарю разбойников-бандитов Мееру-Гершу Суконнику удостоверение о том, что того никто не имеет права арестовывать. «Пользуясь таким случаем, – продолжал бывший чекист, – Суконник натворил немало дел советскому строительству, после чего был объявлен Чрезкомиссией вне закона».

Далее Каменев рассказал, что в июне 1920 года, когда он был начальником адморгчасти Особого отдела Юго-Западного фронта, в отдел был приведен под конвоем Мильман, занимавший должность начальника Харьковской губмилиции под фамилией Рашеев. По слухам, арестовал его за преступные деяния сам Раковский. (Христиан Раковский в это время был не только предсовнаркома Украины, но и с февраля по май 1920 года возглавлял республиканский НКВД, то есть являлся начальником Александра Мильмана.) Однако через несколько дней он был взят на поруки секретарем Харьковского губкома А. Верхотурским, после чего для искупления вины был отправлен на фронт, где пробыл инструктором Трудовой армии, а затем вернулся в Харьков и стал помощником губвоенкома.

После рассказа о Броуне и Мильмане Каменев перешел к своему бывшему начальнику Борису Северному. О нем он написал, что это сын состоятельных родителей по фамилии Юзефович, который в 1918 году был правым эсером. (Последнее явно не соответствовало действительности.) Будучи непосредственным начальником Каменева, он неоднократно предлагал тому делать смягчающие резолюции на делах, но тот поступал так, «как подсказывала революционная совесть». Северный же, по мнению Каменева, совершал деяния, характерные для врага советской власти во время Гражданской войны. Это, по его мнению, выразилось в необоснованном освобождении следующих лиц:

1) Крупенский (отпущен дважды) – брат члена Госдумы, бессарабский помещик, начальник снабжения Добровольческой армии;

2) Шнейдер – харьковский помещик, петроградский присяжный поверенный, бежавший во время переворота 1917 года, «известный инквизитор крестьян» – был освобожден, несмотря на обилие следственного материала, как выяснилось впоследствии, за взятку в 50 тыс. рублей, и лишь по протесту Каменева был вторично арестован, но отступление из города помешало выяснить, кому именно она предназначалась.

3) Санценбахер, известная актриса и польский гражданин, фамилию которого он запамятовал, арестованные в присутствии Каменева французским матросом Мишелем и чекистским сексотом Сашей во время агитации среди оставшихся моряков Франции на родном языке последних. Северный отпустил этих двух под поручительство грузинского консула (фамилию он не называет, но из других источников известно, что она была – Ушверидзе), несмотря на опасения Каменева, что доверять тому нельзя, и который потом, при белых, опубликовал в газетах номера документов, по которым подпольные большевистские работники выехали за пределы республики;

4) Корнелли – агент французской контрразведки, отданный на поруки своему отцу и впоследствии скрывшийся;

5) Савицкий – чиновник особых поручений при градоначальнике Сосновском, известный взяточник и содержатель домов терпимости;

6) Билим – омский тюремный инспектор, подавлявший в 1907 году восстание, за что имел орден. После наложения резолюции о необходимости расстрела Каменев был вызван к Северному, который потребовал ее изменить и спасти жизнь человеку. Каменев отказался это сделать, так как «вышеупомянутый палач заслужил высшей меры наказания» [367] .

Относительно последнего фигуранта автор заявления позднее писал, что поначалу тот был освобожден, однако Каменев добился повторного ареста, на сей раз – по решению исполкома, после чего Билима расстреляли. Когда Северный узнал, что инициатором повторного ареста был Каменев, то потребовал от него, чтобы он больше так не поступал. Крупенский, согласно последующим показаниям Каменева, был арестован как руководитель продовольственных органов Добровольческой армии и обвинен в белогвардейском шпионаже. Однако Северный его освободил. И только по распоряжению Каменева Крупенский был вторично арестован, а по постановлению коллегии Губчека расстрелян. Что же касается француза Корнелли (или Корнеля?), то, по словам Каменева, ведущего по нему следствие, Северный спросил, можно ли того освободить, на что получил ответ, что обвинение серьезное и почти доказанное. Тогда Северный просто забрал дело, и француза освободили [368] . Хотелось бы обратить внимание также на личность Шрейдера. К. Алинин в конце своих воспоминаний упоминает о расстрелянном за две недели до ухода большевиков присяжном поверенном Шрайдере [369] – похоже, это одно и то же лицо.