Чтение онлайн

Мы становимся одним целым. Медленно, нежно, растворяясь друг в друге. В этом нет пошлости, только любовь и близость, от которой кружится голова. И когда всё заканчивается, он крепко прижимает меня к себе, укрывая своим пиджаком, словно защищая от всего мира.

Мы лежим в тишине, переплетясь ногами. Глеб накинул на нас свой пиджак. Я устроила голову на его груди, слушая, как постепенно замедляется его сердце. В кабинете пахнет любовью и терпкими духами.

— Ты как, моя хорошая? — его голос звучит низко, умиротворенно. Он целует меня в макушку, перебирая волосы.

— Счастлива, — шепчу я, закрывая глаза. — Я даже не знала, что так бывает. Не хочу, чтобы эта ночь заканчивалась.

— Она и не закончится. Я тебя теперь никуда не отпущу, — он улыбается, прижимая меня к себе крепче.

Идиллию разрывает резкий, истеричный звук телефонного звонка.

Мы оба вздрагиваем. В этой священной тишине звук кажется чудовищным, предвещающим беду. Мой телефон вибрирует где-то на полу, в сумочке.

— Кто это может быть так поздно? — Глеб хмурится, но отпускает меня, чтобы я могла ответить.

Я, завернувшись в его рубашку, которую нащупала в темноте, встаю на ватных ногах и достаю телефон.

На экране светится: «Мама».

В груди мгновенно разливается ледяной холод, вытесняя всё тепло и негу. Руки начинают дрожать. Мама не звонит ночью. Никогда.

— Алло? Мам?

— Есения!!! — Крик мамы бьет по барабанным перепонкам, заставляя меня отшатнуться. Она захлебывается рыданиями, её голос срывается на визг животного ужаса. — Есения, срочно! Сюда!

— Что случилось?! Мама, не пугай меня!

— В четвертой городской! Мы на скорой! Ксюша... — она рыдает в трубку так страшно, что у меня темнеет в глазах. — Она задыхалась, Яся! Она посинела! Она перестала дышать прямо у меня на руках! Её увезли в реанимацию! Врачи ничего не говорят, бегают... Яся, я боюсь.

Слова падают на меня тяжелыми плитами. Перестала дышать. Реанимация.

Телефон выскальзывает из моих ослабевших, ледяных пальцев и глухо падает на ковролин.

— Есения?

Глеб оказывается рядом мгновенно. Он уже натянул брюки. Он хватает меня за плечи, вглядываясь в мое лицо, которое стало белее бумаги.

— Что? — он встряхивает меня, приводя в чувство. — Что случилось?!

Я поднимаю на него пустые, полные ужаса глаза.

— Ксюша... — шепчу я одними губами, и голос пропадает. — Реанимация. Она не дышала.

Глеб не задает вопросов. Вся мягкость и нега слетают с него мгновенно. Он подхватывает моё платье с пола и сует мне в руки, его голос становится жестким и собранным:

— Одевайся. Быстро. Мы едем.

Ночной город сливается в одну сплошную полосу размытых огней. Глеб ведет машину жестко, агрессивно, нарушая скоростной режим, но я чувствую не страх, а странную, замороженную благодарность. Если бы не он, я бы сейчас бежала по лужам или тряслась в такси, сходя с ума от неизвестности.

Его рука сжимает мою ладонь так крепко, что пальцы немеют. Но эта боль — единственное, что удерживает меня в реальности.

— Мы почти приехали, — его голос звучит ровно, как сталь. — Держись.

Мы влетаем на территорию больницы. Глеб паркуется прямо у входа в приемный покой, игнорируя запрещающие знаки.

— Идем.

Мы бежим по длинным, гулким коридорам, пропитанным запахом хлорки и человеческого горя. Я вижу маму издалека. Она сидит на потертой пластиковой кушетке в коридоре реанимации, сжавшись в маленький, дрожащий комок. Её лицо серое, старое, неузнаваемое.

— Мама! — кричу я.

Она поднимает голову, и в её глазах вспыхивает такая мука, что мне хочется выть. Она вскакивает и бросается ко мне.

— Яся! Ясенька! — она рыдает, цепляясь за меня холодными руками. — Они не пускают! Они ничего не говорят! Просто забрали её и всё! Час уже прошёл! Час!

Я обнимаю её, глажу по вздрагивающей спине, а сама смотрю поверх её плеча на закрытые двери реанимации. Там, за этой белой преградой, моя маленькая сестра борется за каждый вдох.

Глеб стоит рядом, не вмешиваясь, но его присутствие заполняет собой коридор. Он достает телефон, кому-то быстро пишет.

— Кто это? — всхлипывает мама, заметив его краем глаза. Она даже не удивляется моему спутнику — сейчас ей всё равно, хоть сам черт, лишь бы помог.

— Это Глеб Николаевич... мой начальник, — бормочу я. — Он привез меня.

В этот момент двери реанимации распахиваются. Выходит врач — высокий, сутулый мужчина с уставшими глазами и суточным дежурством на лице. Он стягивает маску.

Мы с мамой бросаемся к нему.

— Доктор! Что с ней? Как она?

Врач тяжело вздыхает, потирая переносицу.

— Состояние крайне тяжелое. Острая легочно-сердечная недостаточность. Криз на фоне её основного заболевания. Давление в легочной артерии зашкаливает. Мы её интубировали, сейчас она на ИВЛ.

Слова «ИВЛ» и «интубировали» звучат как выстрелы. Мама начинает сползать на пол, я подхватываю её, но сил не хватает. Глеб мгновенно оказывается рядом, усаживая маму обратно на кушетку.

— Какие прогнозы? — спрашивает он врача.

Врач окидывает Глеба оценивающим взглядом, задерживаясь на дорогой рубашке и часах.

— Мы стабилизируем, но сердце не справляется. Ей нужен препарат нового поколения, простаноиды, внутривенно. У нас в больнице их сейчас нет, квота закончилась еще месяц назад. Мы капаем то, что есть, но это как мертвому припарки. Если не снять спазм в ближайшие часы... — он замолкает, не договаривая страшное.

— Что за препарат? — Глеб достает блокнот. — Диктуйте название.

— Илопрост или эпопростенол. Но вы не найдете их в ночной аптеке, молодой человек. Это госзакупки, спецзаказ. Это стоит огромных денег, и доставка...

— Я не спрашивал, где их найти. Я спросил название, — жестко перебивает Глеб. — Если препарат будет у вас через час, вы спасете её?

— Если через час... — врач смотрит на него с сомнением, но в глазах появляется искра надежды. — Шансы возрастут многократно. Но, повторяю, это нереально.

— Пишите дозировку, — Глеб уже набирает номер на телефоне.

Он отходит к окну, и я слышу обрывки фраз:

«Виктор, срочно... Да, плевать на время, буди склад... Мне нужно, чтобы вертолет санавиации или любая машина с мигалками доставила это в Четвертую городскую... Да, плачу тройной тариф. Наличными. Сейчас».