Чтение онлайн

Это было непозволительно. Было выше его сил, непостижимо, как эта душная ночь и гладко-шипастые цветы на стене дома.

Это было в нём всегда.

Время остановилось. В одно из растянувшихся мгновений Лис схватил Уну за запястье — не так сильно, как мог бы, но достаточно крепко; прядь его золотых волос взметнулась и по-хозяйски, подобно удавке, устроилась у неё на плече. Задохнувшись от такой дерзости, Уна с размаху боднула Лиса в острую ключицу, а потом ещё и ногу ему отдавила… Точнее, попыталась отдавить — ибо Лис вовремя, с нечеловеческой пружинистой мягкостью, подался назад. Он извернулся и дёрнулся влево, после чего (о Прародитель, подлый приём… Шун-Ди скомкал рубаху напротив кольнувшего сердца) всё-таки положил на талию Уны узкую ладонь — правую. Уна зашипела, как разъярённая кошка, и впилась ногтями в голый локоть Лиса. В остро-угловатую косточку — ту самую. Ночь прорезала жёлтая вспышка: так полыхнули глаза Лиса, а зрачки сузились до опасных щелей. Шун-Ди знал это сужение сквозь опущенные ресницы. Признак весёлой злости.

Уна замерла.

Хотя возле неё не было Инея, казалось, что над каналом клубами стоит дым и, треща, разлетаются искры.

Шун-Ди зажал рот ладонью, чтобы не застонать от отчаяния… и от чего-то ещё, имени чему не подберёшь.

Лис наклонился, но совсем чуть-чуть. А Уна, запрокинув голову, сама приподнялась на носки и гибко потянулась ему навстречу — цепляясь за шею и путаясь в волосах, скользя вдоль худого тела, словно плющ вдоль стены. В молоке лунного света Шун-Ди ненадолго увидел её глаза — синие до черноты, широко распахнутые. Она была похожа на человека, который пришёл к обрыву, чтобы прыгнуть в воду, и прямо теперь, вот сейчас, решается сделать последний шаг.

Сердце ныло уже где-то в горле. Так вот что переживал старик-опекун, когда серел и кричал накануне смерти. Вот каково было матери, исходившей кровью от постыдной женской болезни.

Агония. Зачем, почему — неважно.

От боли и тумана в голове Шун-Ди почти не видел того, что случилось дальше. Не видел, как две тени слились в одну, не видел острые белые зубы Лиса на губах Уны. Не видел поединка их языков, целомудренно скрытого темнотой. Не видел, как руки голодно шарили по телам и как отказывались держать ослабевшие колени.

Его самого ноги держали не лучше.

Шун-Ди отвернулся и бросился бежать вдоль канала. Громко, услышат. Плевать.

Будь она проклята. Бедная девочка.

Будь проклято всё Обетованное.

И это сумасбродное путешествие.

И Лис.

Всё в Шун-Ди плавилось, билось вдребезги. Янтарь с золотом испарялись, а их место занимала кровь.

Раньше он не знал, что можно чувствовать такую боль. Что его жалкое тело, жалкая голова способны её вместить. Какое же он слабое ничтожество. Ничем не лучше кентавра-толмача, сошедшего с ума от любви к драконице.

Он был полностью сломлен.

«Ты боишься жизни, леди Тоури, — с весёлой горечью прошептал Лис той ночью. — Боишься необъяснимым страхом — как мужчина боится женщину. Боишься до безумия, хотя так молода… Тебе нужно прыгнуть в неё, как самоубийца прыгает в реку».

Это сравнение не понравилось Уне — особенно если учесть, что в паре шагов от них блестел под луной канал. Она хотела возмутиться, чтобы возмущение помогло хоть на секунду отвлечься от зубов на своей шее, влажного шёпота и пальцев, с музыкальной виртуозностью бродивших по рёбрам и спине… Не помогло.

Лис был шквалом огня, солнцем, плавящим кости; солнце дрожало в желтизне его глаз, мелкими искрами оседало на уголках губ, бороздило ей позвоночник, нагло рассеивая ночь. От его жара заранее было больно, и Уна смиренно обмирала, готовая принять эту боль. Почему-то она не казалась себе жалкой или униженной — проигравшей. Всё походило на соглашение равных, пусть даже врагов. На перемирие двух королевств — материков? — уставших за годы войны.

И ещё ей так давно было холодно. А близость отца ничуть не согревала.

«Не боюсь, — бормотала Уна, уже нетвёрдо стоя на ногах. На краю сознания билась испуганная мысль: вдруг их кто-нибудь обнаружит? Останется только умереть от стыда… Или улыбнуться. — Просто сейчас не время для жизни… Для жизни в таком смысле».

В ответ Лис хмыкнул и больно — до синяка — прикусил ей кожу на ямочке меж ключиц. А потом подхватил её на руки.

«Но и не время для смерти. Нет времени для смерти в Обетованном».

Эти слова крутились в голове Уны, когда утром она, совершенно разбитая, вернулась в храм с синим куполом в звёздах. «Нет времени для смерти». Как можно жить, думая вот так — если на самом деле знаешь, что именно для смерти время есть всегда?

Хорошо, что никто не встретился по пути. И что разум Инея за ночь ни разу не прикоснулся к её мыслям. По крайней мере, она этого не почувствовала. А вот разум отца…

Уна провела рукой по лицу. Какая, собственно, разница?

Отца бы, наверное, даже позабавила эта история. Он бы больше интересовался ею, если бы знал главное — что об этой встрече они с Лисом договорились ещё в храме. Так, чтобы не слышал никто, включая Шун-Ди.

Шун-Ди она боялась увидеть ещё больше, чем отца. К счастью, в храме не оказалось ни того, ни другого — только Иней и лорд Ривэн, одаривший её обычным весёлым приветствием. Лишь по его хитрой ухмылке, по ямочкам на смуглых щеках Уна поняла: догадался.

— Ты припозднилась. Солнце давно встало, — как бы невзначай сказал он, укладывая в сумку кусок мыла, фляжку воды и свёрнутый плащ. — Альен, наверное, уже ждёт вместе с драконами.

— Да, — как бы невзначай ответила Уна, пряча зевок. Она наблюдала за Инеем, который нежился на прежнем месте, залитый лучами солнца, и, казалось, не собирался прерывать дрёму. — Рассветы на западе ранние.

— И правда, — серьёзно подтвердил лорд Ривэн. Сдул пыльное пятно с рукава рубашки и снова пытливо улыбнулся. — А ты уже стала Двуликой, я полагаю? Превращение совершилось?

Уна задохнулась, краснея. Проклятый дорелиец!.. Зеркало на поясе с хрустом дрогнуло, и она с трудом удержала в себе позыв к магии. Не надо. Лорд Ривэн не заслужил её гнева.

— Превращение? Не понимаю. Вы о той магии, при которой Двуликие оборачиваются в зверей?

Он хихикнул, застёгивая сумку, и воровато сморщил кривой нос.

— Да уж, есть и такой смысл… Пойдём, Уна. Твой батюшка назначил сбор на площади неподалёку. И разбуди, пожалуйста, своего раненого друга, — лорд Ривэн кивнул на Инея. — У меня не получилось.

Уна подсела к Инею. Утренние лучи уже прогрели чёрный камень скамьи, так что можно было понять, почему дракон не хочет просыпаться. Он так блаженно свернулся и так ровно дышал, что ей пришлось побороться с собой. Но отряд взрослых Эсалтарре не станет ждать одного малыша… Если, конечно, среди драконов хоть отчасти действуют те же законы, что среди людей.

Она положила два пальца Инею на лоб — между надбровных пластин, туда, где мелкие и нежные чешуйки почти открывали кожу. Когда она чесала и гладила там, дракончик довольно урчал, как серая широколобая кошка. И сейчас это тоже подействовало: два медовых глаза сразу распахнулись. От удара светом щели-зрачки сузились, едва ли не исчезли; Иней зевнул, потянулся, прогнувшись в спине (кончик хвоста свесился с края скамьи), и попытался по привычке расправить крылья — но тугая повязка помешала ему. Каждую ночь во сне он забывал о переломе — и каждое утро разочаровывался.