Чтение онлайн

— Правда, — сказал Шун-Ди, хотя всё происходящее, по его мнению, пока мало походило на войну — скорее на затянувшееся дипломатическое посольство.

Двуликий приподнял горячую крышку и облизнулся. Ухмылка коснулась его грязных щёк.

— Ладно, выглядит неплохо. По крайней мере, лучше того коняги, что мы сегодня поймали в лесу, — он с вызовом уставился на Лиса, точно тот был ярым защитником кентавров. — Он какой-то совсем потрёпанный жизнью, кожа да кости. Бежал, наверное, издалека. И по-нашему болтает.

«По-нашему болтает»? Шун-Ди насторожился.

— У нас перемирие с кентаврами, мой юный друг, — певуче напомнил Лис, прислоняясь к сосне. Волчонок пожал плечами.

— Знаю, но он не из лагеря, какой-то пришлый. Ошивался тут и твердил, что должен поговорить с милордом. Ну мы и поймали его — на всякий случай, — паренёк, не смущаясь, почесал себе спину между лопаток, а потом сунул ту же руку в котёл; Шун-Ди поморщился. — Кто их знает, этих коняг. Не волнуйтесь, пока не поджарили.

— Нужно было привести его к милорду, — Шун-Ди переглянулся с Лисом. Тот прищурился и, будто бы бесцельно пиная шишки, пальцем ноги начертил на земле квадрат. Два бурундука, в нескольких шагах поодаль устроившие сражение за орешки, уставились на него вопросительно. — При нём не нашли ничего… необычного? Вощёных табличек, например?

— Табличек? — волчонок уже набивал рот олениной; жир стекал по его подбородку к амулетам на шее — фигуркам из дерева и птичьих костей. — Не знаю. Был мешок с каким-то хламом. Мы проверили, нет ли там оружия, а подробнее я не вникал… Привести вас к нему?

— Да, пожалуйста, — взволнованно сказал Шун-Ди. Лис предостерегающе кашлянул:

— Не доверяй врагу, жене и бывшему другу. Слышал такую пословицу, Шун-Ди-Го? А уж сколько песен на ту же тему…

— Если это Фарис-Энт, если он догнал нас, мы должны его выслушать. Пожалуйста, Лис.

Лис возвёл глаза к верхушкам сосен.

— Твоя наивность поражает. Если это тот переводчик, лично я не жажду его выслушивать. Он уже сделал то, что сделал.

Шун-Ди вспомнил, каким безумным огнём светился изнутри Фарис-Энт, покидая тот храм застывших в истоме статуй. Он был не просто разгневан или огорчён — готов на всё. У него отбирали Возлюбленную — смысл жизни, — и он отшвыривал эту жизнь, как ненужный мусор. А на следующий день попытался убить Уну, что, казалось бы, подтверждает правоту Лиса.

Но…

— Может быть, он передумал.

— Как недоумок-росомаха? — уточнил Лис. Паренёк, водружавший крышку на котёл (явно переборол себя, чтобы хоть что-то досталось сородичам), весело хмыкнул. — Не хватит ли нам таких «передумавших»? Уверяю тебя, Шун-Ди-Го, тот кентавр поссорился со здравым смыслом — причём давно и прочно. Повернись к нему спиной, и он снова начнёт размахивать какой-нибудь дубинкой, безграмотно пытаясь тебя убить. Он, видимо, считает, что это мы сожрали в пещере его драконицу, и…

— Сожрали драконицу?! — волчонок вытаращил глаза. Казалось, что воспитанное в нём с детства презрение к лисам разбавляется долей уважения. — То есть…

— Это образное выражение, — быстро сказал Шун-Ди. О Прародитель, дай терпения. Почему-то ему было очень важно поговорить с Фарисом — будто это поможет разобраться с чем-то в себе. — Отведи нас к тому кентавру. Он в вашем лагере?

— Да, — паренёк подхватил заметно полегчавший котёл и скрылся за деревьями — только тощие ноги мелькнули.

Шун-Ди умоляюще посмотрел на Лиса; тот вздохнул и тоже обошёл сосну. Его рубашку — сегодня ярко-лиловую — уже присыпало хвоей. Два бурундука убежали, наверняка втихомолку потешаясь над всеми ними.

— В последний раз, Шун-Ди-Го, я иду на поводу у твоего мягкосердечия. Не хочу, чтобы до решающего поединка с Тхэлассой меня убило то неуклюжее существо.

— Поединка с Тхэлассой? — в ужасе повторил Шун-Ди, нашаривая тропу во мху и мелких кустарниках. Сосны сходились теснее: волки предпочитали укромные закоулки леса. — Это ведь шутка, да?

Лис не ответил.

Кое-где новые жители уже исчертили лес слабо намеченными тропками. На соснах встречались следы когтей, лохмотья папоротников часто были порваны, кусты — поломаны. Наткнувшись на разорённое птичье гнездо, Лис удовлетворённо хмыкнул: Двуликие не теряют времени зря. Шун-Ди мысленно порадовался, что лорд Альен решил ограничиться тремя днями — иначе роскошный сосняк Паакьярне очень скоро постигло бы разорение. Лес стал бы руинами — в дополнение к каменным скелетам, оставшимся от городов, храмов и мостов тауриллиан.

Как весь этот материк.

Может, поэтому его самого так тянет сюда — из-за странного чувства запустения и потерянности, чувства прошлого, которое не вернуть? И, может, для лорда Альена чем-то подобным было всё Обетованное? Тогда понятно, почему он двадцать лет не возвращался.

Хотя лорд Альен, кажется, как раз из тех, кто держится за развалины.

Паренёк с котлом вскоре пропал из виду, и они шли по следам — лисьим, маленьким, и волчьим, крупнее. Одну из сосен чёрным облаком облепили вороны; кто-то из них переговаривался вялым граем, но большая часть дремала. Рыжеволосые девушки-белки хихикали и шептались, сидя под соседним деревом; когда мимо, приветливо кивнув, пробежал Лис, их хихиканье стало громче. На относительно ровном участке холма кто-то соорудил из среза пня простую мишень. Напротив неё с натянутым луком стояла та самая женщина в чёрно-белой шкуре: упражнялась в стрельбе. Шум голосов и острый запах кострового дыма подсказывали, что они уже близко.

Фариса-Энта Шун-Ди увидел сразу — у небольшого костра, красно-жёлтой бабочкой бившегося в сумерках. Кентавр стоял, понурив голову — чужой среди блестящих хищных глаз. Кучка Двуликих-лис в человеческом облике тихо совещалась о чём-то поодаль. Двое волков, оскалившись, кружили друг возле друга в тренировочном поединке; шерсть на их загривках стояла дыбом. А вокруг Фариса возился молодняк: подростки — вчерашние детёныши — норовили то укусить его, то дёрнуть за хвост, то глумливо швырнуть в «конягу» веткой или шишкой.

Кентавр не сопротивлялся. Смотрел на них своими светло-карими глазами и кротко улыбался — так, будто происходящее действительно веселило его.

Взгляд его был пустым.

Шун-Ди застыл. Эта пустота не была похожа на боль, злость или обиду. Даже на усталость — ту безмерную, отупляющую усталость, когда входишь в дом и в голове ни единой мысли, а телу не хватает сил переменить одежду или прожевать рис; ту, которой уставала его рабыня-мать. Нет, то была абсолютная, совершенная пустота — взгляд высосанной оболочки. Он впервые видел такое, и во рту пересохло от ужаса.