Чтение онлайн

Он не стал признаваться росомахе, что последние несколько лет провёл в полудобровольном, полувынужденном плену у Хавальда. Можно было бы позавидовать тому свободному и, судя по всему, изобретательному лису — если бы он уже давно не утратил способность к зависти.

Из кухни чинно выдвинулась кучка слуг и мальчишек-младшекурсников с десертом; если их и смущали наместник и грязный оборванец, беседующие на незнакомом языке, они никак не показали этого. Один даже попытался поклониться (с подносом получилось неуклюже). Дуункур проводил жадным взглядом гору пирожных с ягодным кремом и яблочный пирог, часть которого, видимо, всё-таки удалось спасти. Придётся накормить его — но сначала, конечно, отправить в местную баню. А ещё лучше заставить принять ванну. Росомаха, конечно, закатит скандал — но лучше уж так, чем скандал с профессорами Академии, который непременно разразится, если это существо сядет с ними за один стол.

— А ещё у него, как бы сказать, мозги на языки славно работают, — со вздохом продолжил Дуункур, когда пирожные и пирог скрылись в зале. — Он толмач. Правда, идти по этим землям с ним было то ещё удовольствие. Шли мы в основном по ночам, старались выбирать пустынные дороги. Милорд Альен дал нам карту, да толку с неё?… Толмачу надо было прятаться, как только рядом показывались люди, а не всегда ведь найдёшь подходящее укрытие.

— Прятаться? Зачем?

Он начинал догадываться; догадки тревожили. Кажется, судьба — эта умная и язвительная дама, — услышав его жалобы на скуку и нехватку сложных задач, решила немного поиздеваться.

Впрочем, почему бы и нет?…

— Затем, что людишки сильно удивились бы, увидев лошадь с человеческой головой, — Дуункур хихикнул и подбросил колокольчик, косясь на мокрый снег за окном. — Он кентавр. И тоже наш союзник. У него свои причины идти против Повелителя.

Облака клубились, скрывая солнце, и оно лишь изредка решалось выглянуть — всегда неожиданно, точно пронзая пухлую серость копьями лучей. Робкий воин, прячущийся в бою за спинами товарищей.

Раньше Уна не замечала, что облака так многоцветны: от жемчужного и светло-серого до почти чёрного. Когда появлялось солнце, вокруг него образовывался слепяще-белый ободок. Драконы старались облетать облака, но здесь, над северными водами, их было слишком много; попадались порой и тяжёлые снеговые тучи. Поэтому иногда летели прямо насквозь, через тугую и влажную туманную пустоту. И тогда мысли Уны почему-то тоже становились пустыми — пустыми и спокойными. В последние дни она вообще ощущала себя до странности спокойной и собранной. Будто внутри что-то срослось.

Рантаиваль мерно взмахивала крыльями — грамотно, не торопясь вела полёт, как опытный всадник ведёт лошадь. Иней лежал перед седлом, между гребнями на её спине — на подстилке из памятного кожаного рюкзака, в который больше не помещался. Уна знала, что они мысленно беседуют, но не слушала: нет нужды вмешиваться в драконьи разговоры. Так же, как нет нужды смотреть вниз, чтобы под слоями облаков разглядеть море и зачарованные белые корабли — подарок русалок. Корабли есть — пять небольших быстроходных суден, — и они рассекают волны прямо под ними, пока драконы рассекают ветер и облака. И несут воинов, готовых сражаться за Ти'арг. Тревога и боль не ушли, но ей достаточно было знать это.

Знать, что она справилась. Внутри билась вызывающая, слегка злая гордость.

Она смогла.

Отправляясь на запад, она говорила себе, что делает это не ради того, чтобы кому-то что-то доказать — матери, или коронникам, или самой себе. Но сухая каменная твёрдость, сковавшая её теперь, больше всего походила на триумф доказанности. На успешно решённую задачку — решённую необычно, так, чтобы профессор Белми поскрёб в затылке. На выигранную партию.

Точнее, почти выигранную.

Длинный, до тоскливости длинный путь пройден, и назад уже не повернуть, будто тропу заволокло вот этими облаками. Произошло столько всего — от гибели дяди Горо на тракте до вылета-отплытия с Паакьярне, — что было бы, наверное, неудивительно, если бы это «всё» опустошило её, выпило без остатка. Почему же тогда до сих пор тянет вперёд бредовый непокой, какое-то не названное желание?… Теперь на её поясе — зеркало, сотворённое магией и для магии, в ушах — рассуждения кентавров и песни боуги, на руках — кровь драконицы, пропитанная солнцем и ветром. Несмываемая вина.

Теперь на ней горькие, кусачие поцелуи Лиса — и знание того, что они не повторятся и не продолжатся. Было бы смешно думать по-другому. Они из слишком разных миров, и только девочка в ней — не до конца уничтоженная наивная девочка, которая зачитывалась сказками и легендами в закоулках Кинбралана, — могла верить, что кто-то из них способен поступиться гордостью и привычкой к одиночеству. Лис любит исключительно себя и свои песни. Иначе он не был бы Лисом.

Теперь с ней рядом отец.

Конечно, это «рядом» тоже заслуживает грустной усмешки: рядом разве что его тело, а чувства и помыслы по-прежнему далеко, за незримыми границами Обетованного. Но всё же он пришёл. В речи перед Двуликими он сказал, что она «убедила» его — но это была ложь, очевидная ложь, сделавшая ей больно. Он поддался её уговорам, или настойчивому зову её Дара, или тоске по прошлому, своей цепкой и жадной памяти — как бы там ни было, поддался. Вот как случилось на самом деле. И стена отчуждения между ними — та черта, проведённая им на песке, — никуда не исчезла. И понять его по-прежнему было непросто — если вообще возможно. И верить в то, что он останется в Кинбралане или хотя бы побудет там какое-то время, не менее нелепо, чем воображать, что Лис откажется от своих лесов и менестрельских странствий в обмен на хозяйственные хлопоты ти'аргского лорда.

Но он пришёл. Он рядом. Не полностью, ненадолго — пускай. Всё равно ей удалось срастить осколки, разобрать шёпот призраков Кинбралана. Подлечить, хоть немного, его и свои раны от терновых шипов.

Странно, но его буквальное присутствие вдруг оказалось не менее важным, чем их непонятная, проклятая связь, рождённая Хаосом, магией и кровью. Простая, примитивная близость: можно видеть человека, слышать его голос и дыхание, даже (если хватит смелости) коснуться его. Раньше ей не казалось, что это так значимо. Эта близость, примитивная и очевидная, стала самым драгоценным подарком.

Вопреки тому, что ей всё ещё было тяжело находиться возле него, тяжело говорить с ним, она снова и снова рвалась к этому. Что это — глупая жажда боли, в которой Лис как-то раз упрекнул Шун-Ди?

Может, любовь и есть жажда боли?…

Зеркало вжалось в пояс, словно почуяв тон её размышлений. Волна магии исходила от Рантаиваль: драконица пыталась обратиться к ней сквозь блок, заслоняющий сознание. Теперь, благодаря урокам лорда Альена, она научилась лучше защищать свои мысли — хотя против Отражения или по-настоящему искусного волшебника-человека ей пока не выстоять.

Рантаиваль чуть выгнула позвоночник, облетая очередное серое нагромождение туч. Уна вцепилась в гребень перед седлом, чтобы не упасть, и впустила её в своей разум.

«Что-то не так, Серебряный Рёв?»

ГЕДИАР ВЕРНУЛСЯ ИЗ РАЗВЕДКИ, — голос драконицы, как всегда, звучал женственно и оглушительно-рокочуще сразу. Уна снова подумала, что совсем недавно оторопела бы и не решилась отвечать ей — даже зная, что это мать Инея. Или особенно — зная это. — МЫ ПРИБЛИЖАЕМСЯ К ХАЭДРАНУ. ТВОЙ ОТЕЦ ПОПРОСИЛ ЕГО УСКОРИТЬСЯ И ПОЛЕТЕТЬ ВПЕРЕДИ, ЧТОБЫ ВЗГЛЯНУТЬ НА БУХТУ.

«И в чём дело? Наместник узнал о нас? — горло сжал страх. До этой секунды она почему-то не боялась (или, может, запрещала себе бояться), хотя и представляла битвы лишь по книгам и песням. — Выставил войска?»

ПОКА НЕ ЗНАЮ. ПОВЕЛИТЕЛЬ ХОЧЕТ ПОГОВОРИТЬ С ТОБОЙ. Я ЛЕЧУ К АНДАИВИЛЬ.

И, резко снизившись, Рантаиваль устремилась вперёд — туда, где среди облачных куч и клочьев сверкали алые крылья.

На миг у Уны перехватило дыхание, а в животе сплёлся тугой узел. Слишком быстро. Как бы ни была заботлива Рантаиваль, она явно иногда забывает, что на спине у неё есть кто-то, кроме крылатого сына… Можно понять лорда Ривэна, который не скрывал свою радость, когда ему было позволено плыть на корабле. «Во имя водной Льер! — смеялся он. — Не думал, что когда-нибудь предпочту море чему-либо, за исключением смерти или болезни!» Лис уверял, что «милорд просто не вошёл во вкус и со временем обязательно оценил бы полёты». Лорд Альен, как всегда, улыбался краешком губ. Должно быть, вспоминал их совместные плавания в юности — Уна подозревала, что тогда лорд Ривэн был ещё более зелёным. Во всех смыслах.