Чтение онлайн

Придется учиться не бегать от тревоги неизвестности! Спасибо моему «психотерапевту»! Спасибо!

В наиболее активных тройках вся работа чаще проходит в совершенном молчании.

Закончив свою работу, «клиент» говорит: «Спасибо!» и переходит на стул «терапевта» или «супервизора», а один из его партнеров садится на стул «клиента». Игра продолжается.

Роль «психотерапевта» заключается в том, что он сидит напротив «клиента», не проявляя никакой поведенческой активности. Ему нельзя отвечать на вопросы «клиента» ни словами, ни жестами, ни мимикой - ничем, кроме своих, никак произвольно не об наруживаемых внутренних эмоциональных реакций. Даже, если «терапевт» наклонится, чтобы лучше слышать «клиента», я остановлю его, сообщив, что он «слишком активен»!

«Клиент», занятый своим, иногда сидит молча и пятнадцать и тридцать минут. Это достаточно серьезное испытание и для его партнеров и для него. Я при этом только напоминаю «терапевту», что 'его желание сделать поведение «клиента» понятным для себя, активизировать того - заметно и мешает партнеру оставаться самостоятельным.

«Терапевт» должен быть внешне невыразителен, «как Фантомах, в маске»! Его задача предоставить себя (свои глаза, уши, свое живое присутствие) в распоряжение «клиента», ни в коем случае не пытаясь решать за «клиента» его проблемы.

Желательно, чтобы «терапевт» не навязывал «клиенту» и своей скованности, не заражал своим напряжением. Поэтому, если участник это умеет, хорошо, чтобы в роли «психотерапевта» он оставался в наиболее удобной для мышечного расслабления позе, как можно более раскованным (не расхлябанным!). Если он раскованным быть не умеет, ему предлагается, сидя напротив «клиента», но не мешая тому демонстрацией своих действий, сделать поиск такой позы и такой раскованности ~ своей основной внутренней задачей роли.

Внешне роль «психотерапевта» - наиболее пассивная! Но, по сути, она требует от внимательного участника самого активного и внутренне дисциплинированного сдерживания любых внешних проявлений его внутренней активности и его участия в «клиенте».

Такое поведение «терапевта» вынуждает «клиента» ощущать себя в одиночестве и самостоятельно заниматься собой. В результанте он часто интуитивно научается быть наблюдательным, внимательным эмоционально. Находит свой способ почу вствовать ш-показные эмоциональные реакции «психотерапевта» на него и на его переживания. Научается сознательно эмоционально пристраиваться к другому, ничего не сообщающему словами и действиями, человеку. Научается «понимать без слов», активизировать собственные проекции и использоаатъ безмолвное присутствие каждого другого человека, как советчика.

«Терапевт», подавивший свое высокомерное желание руководить «клиентом» и давать ему советы, в свою очередь, замечает, что тот еще жив, обходится без его опеки и что-то внутренне делает. «Терапевту» становится интересно. Он тоже начинает наблюдать. Пытается вчувствоваться в «клиента», пристроиться к нему, уже с задачей понять того. Нередко между ними невольно возникает весьма живая и отзывчивая эмоциональная связь.

Случается даже, что «терапевт» впервые в жизни обнаруживает и чувственно убеждается в том, что другой человек отдельноА от него тоже живет, отдельно реально существует. Впервые мир для него удваивается на него и не его. На «Я» и «ОН», то есть нетолько - НЕ Я, но - ДРУГОЙ Я/ Оба обретают друг друга. До этого с таким открытием я сталкивался только в любви!Похоже, это и есть событие признания! Признания одним человеком другого, а тогда и себя как отдельного человека.

Лозунг роли психотерапевта: «Не подменяйте клиента собой!Он не дурее вас. И вы не можете решить его задач за него, как, впрочем, не можете и ни за кого!». Чтобы я легко мог делать «психотерапевту» свои замечания,надо, чтобы он был хорошо мне виден, а я - хорошо виден ему. Поэтому все тройки размещаются в кабинете так, чтобы «психотерапевт», сидя на стуле лицом к «клиенту», оказывался еще и лицом ко мне.

Если бы я с той же проблемой оказался в одной тройке с Лерой Александровной в роли «психотерапевта», то, во-первых, сел бы напротив нее удобно, и поискал бы положение, удобное для расслабления мышц. Такое, в котором все тело не требовало бы для поддержания позы никакого мышечного напряжения, а держалось на костях ног, позвоночника и на опоре.

Собственно я привык так свободно сидеть всегда с тринадцати-четырнадцати лет, когда увлеченно занимался «Хатхой — Йогой» и, когда, как обезьянка, везде - в кино или в жизни - перенимал казавшееся мне «элегантным»,раскованное поведение взрослых мужчин. В восемнадцать-девятнадцать лет привычка не загружать мышцы и нервы поддерживанием неудобных положений тела закрепилось частыми тогда занятиями аутотренингом и другими приемами саморегуляции.Правда, у этого состояния мышечной свободы, как и у всякого подлинного переживания, есть его ущербный двойник-подделка - имитация свободы - расхлябанность. Но их не трудно различить.

В расхлябанности, притворяясь свободным, подросток игнорирует мало понятные ему рефлекторные реакции своего тела на внешний мир: на то, что его окружает, в том числе и на людей. Расслабляя мышцы без внимания к себе больше, чем того требует момент, он вступает в конфликт и со своими внутренними импульсами, требующими возвращения необходимого тонуса. И оказывается этой борьбой «за свободу» загруженным.

Занятый расслаблением как самоцелью, а не как средством он этой занятостью отвлечен от происходящего вокруг. И, не замечая того, тормозит, рвет автоматизм инстинктивной мышечной связи со своей человеческой стаей. Насильственно отгородившись от значительной части естественного (Потока непонятных ему внешних сигналов, принимаемых те-ром, подросток не только лишает себя информационной подпитки, поддерживающей нужный для нормальной жизни и здоровья эмоциональный тонус - становится расхлябанным.

Отказавшись, насколько сумел «расслабиться», от интуитивного реагирования и от приобщения к своему же неосознанному живому опыту', он к тому же еще и искусственно ограничивает используемую для выбора поступков информацию только узким потоком знаемого. Так очень затрудняет себе и ориентировку, и выбор решений - вообще жизнь среди людей.

Он теперь никого не чувствует. Только видит и слышит. А, как известно, в отличие от непрерывной интуитивной активности, питаемой всем многообразием чувствований, сознательная активность, построенная только на таком видении и слышании - дискретна, во много раз более трудоемка и чрезвычайно медленна! Она нам необходима только, когда есть бремя на долгую подготовку к действию, или для решения особо сложных задач, на особенно сложных участках пути, как лупа для неразборчивого текста.

В отличие от расхлябанности, та раскованность, о которой я здесь говорю, построена на живой обратной связи и с собой, и со всем своим окружением - с людьми, с животными, с предметами тоже.

Унаследованная, перенятая у других, любимых, людей или освоенная в результате тренажа раскованность, избавляя от излишнего напряжения большую группу мышц, не только высвобождает дополнительный нервный ресурс. Требуя поминутной отзывчивости, будучи ее проявлением, такая раскованность становится и лучшим условием этой отзывчивости, то есть оказывается самой эффективной собранностью. Не отвлекаемый никакой оторопью, ты оказываешься в самых тесных и чутких связях со всем, что тебе доступно. В любое мгновение всем существом готов к самому эффективному восприятию и реагированию на все и вся.

Сев удобно, и мельком взглянув на Леру Александровну, я бы успел заметить, что она пытается своим застывшим взглядом на ничего не выражающем лице встретить мой взгляд. И не для того, чтобы всматриваться, а только будто ради игры в «гляделки»: кто дольше выдержит быть невыразительным.

В мои планы это бы не входило. Я бы постарался не встретиться с ней глазами. Или не откликнуться на предложенную ею игру...

Этого требуют и условия игры в тройках, которую я описываю.

Чтобы не навязать партнерше своей активности, мне бы следовало самому остаться самостоятельным. Не ввязаться в ее игры, а заниматься тем, что интересно мне.