Чтение онлайн

Как будто быть осуждена Ты всем - Надежда и Услада ?!

Как затаенно ненавидеть Тобой обласканных должна И как себя меж нглми видеть Изгнанницей обречена.

И, осязая пустоту,

От равнодушных жертв устала, Ты силы ищешь в зге Астрала,

А не во мне, сидящем тут!»

Лед одиночества. 1980 г.

Женщина ушла с марафона.

Та самая деликатная специалист по РК.

Собственно она никуда не уходила. Просто вчера ей очень повезло: в марафоне участвовали еще двое таких же дельных, как и она, и таких же, как она, со всеми предупредительно деликатных людей. Молодой, хорошо «накачанный» мастер спорта по вольной борьбе - хирург, доцент кафедры, и уже знакомая нам руководительница крупного организационно-методического центра.

Они друг друга сразу ото всех отличили. Сразу, впрочем, неназойливо, но постоянно, друг друга старательно обихаживали. Весь день обменивались взаимными моральными поглаживаниями. При всяком случае, скромно и как бы невзначай рисуясь друг перед другом, они ласково не заметили никого, кроме друг друга в качестве ценителей своих талантов.

В конце дня они даже договорились непременно работать в одной тройке в игре «Клиент, психотерапевт, супервизор», отложенной из-за срочного ухода под вечер Романа Борисовича - на сегодня. Нб разве для приятного во всех отношениях человека имеют какое-нибудь значение такие договоренности или заботы других!

В извлечении на свет и теоретическом обсуждении весьма актуальных для самопонимания тем Ирина Рэмовна была первой. Поэтому день гляделся ей весьма неглупым, насыщенным и прожитым не зря.

Впрочем, и самостоятельно занятые своими делами, не входящие в эту «элиту» участники марафона могли извлечь из происходящего, сколько хотели нужного, и извлекали.

И вдруг из хорошо обжитой ею ситуации трепа с приятными людьми и на весьма полезную тему, (в которой так легко блеснуть!), и от этого привычно расслабляющего трепа совсем забывшая бдительность Ирина Рэмовна... неожиданно наткнулась на мой вопрос, которого не ждала. Вернее не ждала, что он может иметь способное выбить ее из заигранной роли тревожное содержание, не пригодное для интеллигентной болтовни. Нет, вопрос о высокой требовательности к ней ее матери не застал ее врасплох, и не вернул в реальность! Здесь у нее была готовая и хорошо проработанная версия.

Когда они остались, без отца, мама, всю себя отдававшая •ее старшей сестре, любила только ту, а ее - младшую - совсем не замечала!.. Вечно работала по две смены. Заботилась только, чтобы их материально обеспечить и дать образование. Требовала успешности в учебе. А так бросила ее маленькую на попечение-старшей на девять лет сестры. Не интересовалась и почти не бывала дома. А если бывала, то всегда усталая.

— Сестра ее кормила ужином. Мама с нею и разговаривала. А я была не нужна!... Сестре пришлось заменить мне маму!...

Растроганная жалостью к себе, маленькой и брошенной, Ирина Рэмовна с обычной своей выразительностью и, ницо-го, как и всегда, не замечая, приглашала, тем не менее, всех отправиться с ней в ее сказку о раннем ее детстве. Разделить с ней ревность к сестре. Осиротить ее, бедную, застарелой обидой на мать за то, что та, работавшая с зари до. зари, не доказала ей свою любовь. Маленькую, «обделила на всю жизнь» вниманием и заботой. Жестоко требовала успешности... и «лишила детства»!Я помнил, что Ирина Рэмовна, как и ее мать, давно в разводе. Что, очень занятая работой, она много времени проводит в командировках. Что ее сыну часто приходится оставаться без нее. С няней, с бабушкой, у отца.

— Ваш сын часто видит вас?

— Теперь, после того, как я купила квартиру, гораздо чаще. Но?..
– Она подняла брови с выражением наглядного недоумения, словно удивляясь - «при чем тут эти вопросы?».

— Значит, по-вашему, вы не любите сына?!

— Почему?

— Ну, вы же всегда «пропадаете на работе»?! «Обделяете его вниманием»!? И, как ваша мама, «лишаете детства»?!

— Простите, что за чепуху вы говорите!?
– оборвала меня деликатная женщина.
– Я же ради него работаю! Нас кроме меня содержать некому! Вы меня совсем не поняли! Я же не о сыне говорила! Я сказала, что моя мама мной не интересовалась!.. Не надо меня перебивать! Дайте, я доскажу!
– она сделала привычный для нее в полемике властный жест рукой.
– Мама...

— А смысл?!

— Что смысл?!

— Какой для меня смысл вас слушать?!

— Как?

— И в чем для вас смысл того, что вы «доскажете»!? И того, что вы на меня рукой машете? И что разговариваете без собеседника - сами с собой! В чем для вас смысл того, что вы еще раз повторите вовсе не сегодня придуманную вами сказку о вздорной девочке, которая сама себя перехитрила. Вместо того чтобы просто любить маму, вздумала за ней досматривать! ... И злиться, не передала ли жестокая мама положенную деточке часть своей любви другой дочке! От злости сама отворотилась от себя... от мамы - сироткой сделалась! А теперь всю жизнь то же со всеми повторяет. Ото всех отвернулась. Никем не занята. Кого сама любит, не знает. А всех экзаменует. Никого не любя, ото всех любви требует. Судья самозванный! Требует и ждет, чтобы ей мамами стали все! При том - раскаявшимися мамами! Все чтоб сдали экзамен на чуткость к маленькой! Никого не видит, ни с кем не сочувствует, со всеми беспардонна, как с куклами. Как с мамой! Но ото всех требует деликатности! Чтобы все доказали, что мы ей -мамы хорошие! Что нового и полезного для вас вы сами извлекаете из своего рассказа?!

— Позвольте, я все-таки договорю!..

— Нет уж, теперь вы позвольте! Мы не на конференции по разоблачению материнской жестокости! И не на тренинге в вызывании жалости к себе, в обиде и застарелой лжи! Вы давно уже сами мама!

— При чем тут ложь?!

— При том! Я в детстве обжегся об утюг, но взрослый догадался, что его надо за ручку брать. И на утюг больше не обижен. И не боюсь его.

— И что?!

— Да попробуйте же вы мне не дерзить! Этот разговор кому нужен? Мне или вам?!

— Не знаю!

— Мне остановиться?

— Продолжайте!

— Вот и не покрикивайте!

— Извините!

— Попробую, если вы мне ответите на несколько вопросов!

— Да.

— В каком вашем возрасте вы эту сказку о «бессердечной маме» себе рассказали?

— Что значит «рассказала»?

— Ну, сколько вам было лет, когда вы стали руководствоваться не своей дочкиной привязанностью к маме, а ревностью к сестре и обидой.

— Я на сестру ничуть не обижена. Наоборот, я ее очень люблю! По сути, она же и стала мне мамой.
– У меня мелькнула догадка, что за заботами о материальном благополучии дочерей их всегда занятая мама не заметила, что брошенными себя ощущали обе девочки! Похоже, старшая не меньше! Похоже, от этого не только младшая невольно тянулась за любовью к старшей сестре, но'и старшая не менее активно завоевывала любовь младшей сестры. Похоже, они без слов, по-детски эгоцентрично, обещали друг другу преданность. И каждая вменяла себе в обязанность по-детски же понимаемую верность, то есть запрет на любовь к кому-нибудь другому! В том числе и к маме. Навсегда! В их неосознаваемом ощущении такая любовь стала бы предательством их верности друг другу. Может быть, и теперь между Ириной Рэмовной и всеми, про кого она верят, что хотела бы их любить, стоят старшая сестра и этот неназванный запрет?! Я хотел спросить о том, как сложилась личная жизнь у ее сестры, но не спросил.

— Когда вы «узнали», что мама вас не любит? Когда почувствовали себя брошенной?

— Всегда. Сколько помню... Лет с четырех...

— И кто вам это сочинил?

— Что вы имеете в виду?

— Вашу сказку про нелюбящую маму? На что вы купились?! Кто вам посулил наглядную, лучшую, чем мамина, любовь? Ради кем обещанной ласки вы отказались от мамы? И сделали себя сиротой?!

— Я не понимаю вашего вопроса!

— Вы хотите, чтобы кто-нибудь воспользовался вашей занятостью, и в момент, когда ваш сын загрустил или обижен, подбросил ему идейку, что он для вас обуза?! Что вам-де всегда - не до него?! Например, потому, что он не «кормит вас ужином», и не только бесполезен вам, но и связывает вас по рукам и ногам?!