Чтение онлайн

По иронии судьбы, примирительная дипломатия Бирнса в Москве стала поворотным пунктом в эволюции американской политики холодной войны. Императивный секретарь не смог информировать своего босса о том, что он делает. Когда московская сделка оказалась политическим препятствием, Трумэн ополчился на него. Прагматичные и в целом реалистичные усилия Бирнса по решению послевоенных проблем оказались не в моде в Вашингтоне, все больше погружавшемся в тревоги холодной войны. Критики воспользовались его уступками, чтобы осудить любой компромисс с Москвой и настаивать на жестком подходе. Временный поверенный в делах США в Москве Джордж Ф. Кеннан в частном порядке осудил балканские уступки Бирнса как добавление «некоторых фиговых листьев демократических процедур, чтобы скрыть наготу сталинской диктатуры».[1498] Начальник военного штаба Трумэна, жесткий антикоммунист адмирал Уильям Лихи, осудил Московское коммюнике как «документ об умиротворении».[1499] К критике присоединились журналисты и политики. Когда Трумэн впоследствии получил доклад, осуждающий советские репрессии на Балканах и предупреждающий о советской угрозе восточному Средиземноморью, он впал в ярость.

Президент ответил на московскую дипломатию Бирнса тем, что было метко названо «личным объявлением холодной войны».[1500] Возмущенный независимостью секретаря, которую он поначалу поощрял, Трумэн отправился восстанавливать свой контроль над внешней политикой. Сбитый с толку назревающим конфликтом с Советским Союзом и испытывающий трудности на внутреннем фронте, он находил утешение в уверенности в черно-белой оценке советских намерений и жесткой внешней политике, состоящей из жестких слов и отсутствия уступок. В частном письме Бирнсу в начале 1946 года он заявил, что не признает «полицейские государства» в Болгарии и Румынии до тех пор, пока они не проведут радикальную реформу своих правительств. Он осудил советскую «агрессию» в Иране и предупредил об угрозе для Турции и проливов, соединяющих Чёрное и Средиземное моря. Компромиссов ради достижения договоренностей не будет. Сталин понимал только «железный кулак», и «Сколько у вас дивизий?» — звонко заключил президент. «Я устал [от] нянченья с Советами».[1501] До сих пор невозможно с уверенностью сказать, чего на самом деле добивался Сталин в это время, но оценка Трумэна представляется слишком упрощенной. Советский диктатор был жестоким тираном, возглавлявшим жестокое полицейское государство. Невротичный в своих подозрениях и страхах, он безжалостно истреблял миллионы своих людей во время своего долгого и кровавого правления. Он безжалостно продвигал свою власть и безопасность своего государства. Он был полон решимости обеспечить дружественные — что означало послушные — правительства в важнейшей буферной зоне между СССР и Германией и защититься от возобновления немецкой угрозы. Он также был ловким оппортунистом, который мог воспользоваться любой возможностью, предоставленной ему врагами или друзьями. Но он прекрасно понимал слабость Советского Союза. И он не был коммунистическим идеологом. Особенно в первые послевоенные годы, когда ему нужна была передышка, он воздерживался от навязывания революции в разоренном войной мире. В его дипломатии проявилась стойкая черта реализма. Он не стремился к войне. «Он был коварен, но осторожен, оппортунистичен, но предусмотрителен, идеологичен, но прагматичен», — писал историк Мелвин Леффлер.[1502] Некоторые из его уловок были направлены на подтверждение статуса великой державы для Советского Союза, другие — просто на получение преимущества в переговорах. Некоторые комментаторы утверждают, что этот «тигр с боевыми шрамами», как назвал его Кеннан, был столь же искусен в перехитрить врагов, сколь и зол. На самом же деле он совершал повторяющиеся ошибки, которые приводили к тем самым обстоятельствам, которых он отчаянно пытался избежать.[1503]

Американцы не могли или не хотели видеть этого в начале 1946 года, и непримиримая оценка Трумэном того, что теперь считалось явной советской угрозой, казалась подтвержденной со всех сторон. В «предвыборной» речи 9 февраля Сталин предупредил о новой угрозе капиталистического окружения и призвал к огромному росту советского промышленного производства. Речь, вероятно, была призвана воодушевить измученный народ на дальнейшие жертвы. Даже Трумэн признал, что Сталин, подобно американским политикам, может «немного демагогировать перед выборами». Но многие американцы вчитались в слова советского диктатора с самыми зловещими последствиями. Ястребиный Форрестал нашел подтверждение своей уверенности в том, что американо-советские разногласия непримиримы. Либеральный судья Верховного суда Уильям О. Дуглас назвал эту речь «Декларацией третьей мировой войны».[1504]

Менее чем через две недели Кеннан опубликовал в Государственном департаменте свою знаменитую и влиятельную «Длинную телеграмму» — послание из восьми тысяч слов, в котором советская политика оценивалась самым мрачным и зловещим образом. Однофамилец дальнего родственника, который в конце XIX века рассказывал восторженной американской публике об ужасах сибирской системы ссылок, молодой Кеннан был одним из немногих людей, подготовленных после Первой мировой войны в качестве экспертов по большевистской России. Консервативный в своих вкусах и политике и ученый в поведении, он развил в себе глубокое восхищение традиционной русской литературой и культурой и, после службы в московском посольстве после 1933 года, ещё более глубокую антипатию к советскому государству. Разочарованный во время войны, когда администрация Рузвельта игнорировала его предостерегающие рекомендации, он с готовностью откликнулся, когда Государственный департамент Трумэна запросил его мнение. «Они просили об этом», — писал он позже. «Теперь, ей-богу, они его получат».[1505] В крайне тревожных тонах он прочитал по проводам лекцию о поведении СССР, которая оказала решающее влияние на возникновение и характер холодной войны.[1506] Он признал, что Советский Союз был слабее Соединенных Штатов, и признал, что он не хотел войны. Но он проигнорировал его законные послевоенные страхи, а показав, как коммунистическая идеология усиливает традиционный российский экспансионизм, и изобразив советское руководство в почти патологических терминах, он помог уничтожить то немногое, что осталось от американского стремления понять своего бывшего союзника и договориться о разногласиях. Он предупреждал о «политической силе, фанатично преданной вере в то, что с [США] не может быть постоянного modus vivendi, что желательно и необходимо нарушить внутреннюю гармонию нашего общества, разрушить наш традиционный образ жизни, сломить международный авторитет нашего государства, если мы хотим обезопасить советскую власть». Таким образом, демонизируя Кремль, он подтвердил тщетность и даже опасность дальнейших переговоров и подготовил почву для политики, которую он назвал сдерживанием. Длинная телеграмма была очень вовремя: прибыв в Вашингтон как раз в тот момент, когда политики склонялись к аналогичным выводам, она стала экспертным подтверждением их взглядов. Форрестал распространил её по всему правительству. Кеннана вернули домой, чтобы он возглавил недавно созданный в Госдепартаменте Штаб планирования политики.[1507]

В начале марта эту жесткую линию публично подтвердил герой военного времени сэр Уинстон Черчилль. Выступая в родном штате Трумэна Миссури, бывший премьер-министр предупредил, что «от Штеттина на Балтике до Триеста на Адриатике по всему континенту опустился железный занавес», — фраза, которая станет основной в риторике холодной войны. Как и Кеннан, он признавал, что Советы не хотели войны, но настаивал на том, что они хотели «плодов войны и неограниченного расширения своей власти и доктрин». Как и Трумэн, он настаивал на том, что они отвечают только на силу. Он призвал к созданию англоамериканской «братской ассоциации», продолжения альянса военного времени, чтобы противостоять новой и зловещей угрозе. Это предложение вызвало фурор в Соединенных Штатах, заставив Трумэна отказаться от предварительного ознакомления с речью (которое у него было) и даже пригласить Сталина посетить США (приглашение, которое, как он знал, будет отклонено). Но речь о «железном занавесе», произнесенная с типичным красноречием лидера, который был прав в отношении Гитлера, подтвердила оценку администрацией поведения СССР и необходимость решительного ответа, подкрепленного военной силой.[1508]

С марта по сентябрь 1946 года жесткая риторика сопровождалась все более жесткими действиями. После длительных дебатов летом Конгресс наконец одобрил предоставление Британии займа в размере 3,75 миллиарда долларов под низкие проценты. Конечно, Соединенные Штаты заключили жесткую сделку с истощенным в финансовом отношении союзником, требуя прекратить преференциальные соглашения, дискриминирующие американскую торговлю, и настаивая на конвертируемости стерлинга в течение года. Администрация также согласилась аннулировать «долг» Соединенного Королевства по ленд-лизу в размере 20 миллиардов долларов, что было недостаточно щедро, чтобы удовлетворить некоторых британцев, но значительно лучше, чем в 1920-е годы. В Конгрессе республиканцы, жаждущие резкого сокращения бюджета, и ярые англофобы решительно выступили против займа. Создавая прецедент, который будет неоднократно использоваться в холодной войне, американские чиновники использовали антисоветскую риторику, чтобы добиться принятия законопроекта.[1509] Неудивительно, что Трумэн и его советники не предприняли никаких аналогичных шагов для оказания помощи Советскому Союзу. Сомнительно, что Сталин принял бы кредит, даже если бы он был предложен на щедрых условиях. Если бы он согласился, Конгресс, скорее всего, не одобрил бы его. А кредит, даже если бы он был предоставлен, ничего бы не изменил. Но неубедительное объяснение администрации, что советский запрос военного времени был утерян при передаче документов после Дня Победы, никого не обмануло. Когда американские чиновники, наконец, решились предложить заем, они выдвинули условия, которые, должно быть, знали, что СССР не примет. Кредит не предотвратил бы холодную войну, но его отказ, безусловно, усилил советско-американскую напряженность и отразил ошибочные взгляды США на зависимость СССР от внешней помощи.[1510]

Летом 1946 года администрация также заняла жесткую позицию в отношении Ирана — первый полноценный кризис холодной войны. К растущей тревоге американских чиновников, Советы оставили оккупационные войска в Иране после истечения мартовского срока вывода, потребовали нефтяных концессий и поддержали сепаратистское движение в северной провинции Азербайджана. Мотивы Сталина не поддаются точному определению. Безусловно, он хотел получить нефтяные концессии, которые уже были предоставлены Великобритании и Соединенным Штатам. После поражения Германии он, вероятно, надеялся вновь утвердить власть России в традиционной сфере влияния. Опасаясь усиления влияния Великобритании и США, он мог также искать буфер для защиты ценных запасов советской нефти в близлежащем Баку. Возможно, у него были свои планы на Азербайджан, а возможно, он просто искал разменную монету для уступок по нефти. Как бы то ни было, Трумэн и его советники рассматривали действия СССР как ещё одно доказательство экспансионистской угрозы региону, который теперь считался жизненно важным для национальной безопасности США. Они поощряли иранское сопротивление советским требованиям и поддержали призывы Ирана в недавно организованной Организации Объединенных Наций к выводу советских войск.[1511]

Отступление советских войск укрепило веру администрации в жесткий подход. На самом деле кризис был разряжен во многом благодаря проницательной дипломатии иранского премьер-министра Ахмада Кавама.

Шестидесятивосьмилетний персидский государственный деятель начал долгую политическую карьеру в двенадцать лет. Охарактеризованный британским чиновником — возможно, с неуместной похвалой — как «хитрый, интригующий и ненадежный», он овладел искусством защиты иранских интересов, играя друг против друга с внешними силами.[1512] Кавам укрепил свои позиции на переговорах, заручившись поддержкой США. Затем он заключил сделку с Советами, обменяв контрольные пакеты акций совместной нефтяной компании на вывод войск. Как только войска были выведены, он направил иранские войска в Азербайджан для подавления сепаратистов. Впоследствии иранский парламент отверг нефтяную концессию, оставив СССР жертвой персидского сутяжничества.[1513] Американцы восприняли советский уход как результат прежде всего их собственных жестких действий — Трумэн позже ложно утверждал, что выдвинул ультиматум. Затеяв двойную сделку, они за счет Кавама наладили связи с молодым и более сговорчивым шахом Резой Пехлеви и предоставили Ирану военную помощь в размере 10 миллионов долларов.

Решение США по атомной энергии весной 1946 года стало, по словам Бирнса, ещё одним свидетельством того, что американское мнение «больше не склонно идти на уступки по важным вопросам».[1514] Заместитель государственного секретаря Ачесон, ещё не ставший «воином холодной войны», и старый «новый дилер» Дэвид Лилиенталь, работая с такими учеными, как Дж. Роберт Оппенгеймер, представили в марте 1946 года удивительно интернационалистское предложение. План Ачесона-Лилиенталя предусматривал создание международного органа по контролю за добычей, переработкой и использованием атомных материалов. Заводы было бы трудно перепрофилировать для использования в военных целях, и они были бы рассредоточены таким образом, чтобы ни одна страна не могла занять доминирующее положение. План должен был осуществляться поэтапно, в течение которого Соединенные Штаты сохраняли бы свою монополию. План предусматривал обеспечение безопасности путем международного сотрудничества.

К моменту завершения работы над планом Ачесона-Лилиенталя в Вашингтоне Трумэна уже не было в моде. Президент и другие американцы уже были убеждены в бесперспективности сотрудничества с Советским Союзом, но их ещё больше встревожили разоблачения советской шпионской группы, пытавшейся похитить атомные секреты в Канаде. Конгресс укрепил хребет Трумэна, наложив ограничения на международное сотрудничество. Назначив старшего государственного деятеля Бернарда Баруха главой атомных переговоров, Трумэн закрепил гибель ядерного интернационализма. Неутомимый саморекламист и ярый националист, семидесятипятилетний финансист был непоколебимо привержен американскому контролю и считал, что Соединенные Штаты должны сохранять свою монополию до тех пор, пока не получат нужный им договор. Он добавил жесткие положения об инспекциях и наказаниях для нарушителей — «уверенное и быстрое наказание», как он выразился, — и все это не подлежало советскому вето. Хотя Барух ему не нравился, Трумэн согласился с ним, заявив на сайте, что «мы ни при каких обстоятельствах не должны выбрасывать оружие, пока не убедимся, что остальной мир не сможет вооружиться против нас».[1515] Когда Барух представил своё предложение в ООН в июне 1946 года, Советы ответили ещё более нереалистичным планом, призывающим объявить атомное оружие вне закона, прекратить текущие программы и уничтожить существующие запасы. Совет Безопасности в итоге одобрил план Баруха, Советский Союз и Польша воздержались, но по мере обострения советско-американского конфликта шансов на достижение соглашения не было. Конгресс принял дополнительный закон, запрещающий обмен атомными «секретами» в отсутствие международного контроля. Обе страны продолжали реализовывать свои атомные проекты.

Учитывая её экономический потенциал и ключевую роль в Европе, Германия не могла не стать решающим вопросом в назревающем советско-американском конфликте. В течение 1945–46 годов бывшие союзники периодически пытались договориться о заключении мирного договора, но их действия все чаще говорили громче слов. Командующий оккупационными войсками генерал Люциус Клей признал, что Советы выполнили большинство своих соглашений и что Франция была гораздо более обструкционистской. Но мстительное отношение Советов к немцам, поощрение левых политических партий в оккупационной зоне, постоянные требования дополнительных репараций и настойчивое требование разделить драгоценные ресурсы Рурской промышленной зоны укрепили и без того хорошо сформировавшиеся подозрения США. Опасаясь, что обнищавшая Германия задержит восстановление Европы, Соединенные Штаты прекратили выплату репараций из своей зоны и объявили о планах объединения трех западных оккупационных зон, вызвав громкие протесты со стороны СССР.