Чтение онлайн

В Заире и Анголе действовали более традиционные императивы холодной войны. Вторжения в марте 1977 и мае 1978 года в богатую полезными ископаемыми провинцию Заира Катанга, недавно переименованную в Шаба, повстанцев-катанганцев, базировавшихся в Анголе, приняли форму классических кризисов холодной войны, когда локальные по сути конфликты приобрели международные последствия, а реальная политика возобладала над принципами. В каждом случае администрация Картера поддерживала продажный и жестоко угнетающий заирский режим Жозефа Мобуту против повстанцев, якобы контролируемых левым правительством Анголы, Советским Союзом и, что больше всего беспокоит американцев, Кубой. Эти вторжения до сих пор окутаны неизвестностью. Зачинщиками определенно были катангцы, настроенные против Мобуту и выступавшие на стороне победившей в Анголе МПЛА. Они утверждали, что придерживаются левых политических взглядов, но их интересы были в основном местными. МПЛА, вероятно, знала, что они делают, и помогала им, но советская роль, судя по всему, была весьма ограниченной. Тщательное изучение кубинских документов позволяет сделать вывод, что Кастро не провоцировал вторжения, а скорее стремился остановить их, опасаясь спровоцировать реакцию Запада, которая могла бы поддержать заметно пошатнувшийся режим Мобуту или даже свергнуть младенческое ангольское правительство.[2142]

Предполагаемое участие Кубы в конечном итоге вызвало активную реакцию США. Хотя Мобуту обычно разыгрывал надежную красную карточку, реакция администрации Картера на первое вторжение была заметно осторожной. Президенту не нравился отталкивающий Мобуту. После Вьетнама о прямом вмешательстве США не думали. Роль Кубы была неясна. С другой стороны, у Соединенных Штатов были важные экономические интересы в Заире, и администрация не хотела ничего предпринимать. Поэтому она предоставила Мобуту 2 миллиона долларов в виде нелетальных военных поставок и поощряла поддержку Франции и Бельгии. Ко второму вторжению многое изменилось. Картер находился под огнём внутри страны за его предполагаемую слабость во внешней политике, холодная война разгоралась, и непримиримый Бжезинский получил контроль над ситуацией. Роль Кубы по-прежнему оставалась туманной, но высшие должностные лица США отбирали из неубедительных разведданных те, которые подчеркивали причастность Кубы. Картер использовал Кубу в качестве мальчика для битья, чтобы доказать свою жесткость. Американцы охотно верили в худшее о своём наглом южном соседе. Таким образом, администрация публично и шумно обвинила Кубу во втором вторжении в Шабу и предоставила ограниченную помощь Мобуту. «Это может быть достойным защиты предприятием», — высказала своё мнение New York Times, как оказалось, слишком милосердно, но оно «не является благородным или святым».[2143]

Администрация Картера запомнилась своим вниманием к правам человека, но историки резко расходятся в оценках её деятельности. Защитники Картера называют его акцент на правах человека одним из главных достижений его президентства. Либеральные недоброжелатели настаивают на том, что он проводил эту политику непоследовательно и часто позволял целесообразности и геополитике торжествовать над принципами. Реалисты утверждают, что наивный президент-доброжелатель позволил проблемам прав человека помешать более насущным соображениям национальной безопасности.[2144]

Политика Картера в области прав человека опиралась на работу других. Растущий интерес к этой проблеме возник из активизма 1960-х годов. В 1970-х годах он распространился по всему миру через частные сети, которые отражали явление, получившее название глобализации, которое будет доминировать в международной жизни конца двадцатого века. Неправительственные организации (НПО), такие как Amnesty International и Human Rights Watch, впервые начали определять и привлекать внимание к неприкосновенным правам личности против репрессий, осуществляемых государством. Они использовали новые технологии информационного века для сбора, распространения и обнародования информации о нарушениях по всему миру. Они стали первопроходцами в сборе средств с помощью прямой почтовой рассылки для расширения членства и деятельности организации и заручились поддержкой таких меценатов, как фонды Форда и Рокфеллера. В эпоху знаменитостей они использовали известных людей, чтобы донести до людей свою идею. В середине 1970-х годов Конгресс принял закон, объявивший «главной целью» внешней политики США «содействие более полному соблюдению международно признанных прав человека всеми странами». Это позволило увязать предоставление иностранной помощи с соблюдением прав человека в странах-получателях. «Права человека — это внезапный шик», — провозгласил один активист в 1977 году.[2145]

Картер поставил права человека на первое место в повестке дня правительства. Его интерес к этому вопросу естественным образом проистекал из его христианской веры и миссионерского порыва творить добро в мире. Это также казалось хорошей политикой, учитывая послевьетнамскую реакцию против империализма и реальной политики и растущее внимание к правам человека со стороны либералов и консерваторов. Настоящая сила Америки, настаивал он, заключается не столько в её огромной военной мощи, сколько в том, за что она выступает. Он твёрдо верил, что нация должна проводить политику, соответствующую её традиционным принципам. Позже он вспоминал о своей надежде на то, что права человека «могут стать волной будущего мира», и о своей решимости, чтобы Соединенные Штаты «были на гребне этого движения».[2146] Холодная война, по его мнению, вынудила пойти на компромиссы, которые подорвали эти принципы, включая поддержку репрессивных диктатур и антикоммунистического интервенционизма. Приверженность нации «правам человека должна быть абсолютной», — заявил он в своей инаугурационной речи.[2147]

Разумеется, проводить политику в области прав человека было гораздо сложнее, чем говорить о ней. Президент и его советники не были наивными в своём подходе к этому вопросу, как часто обвиняют. Они признавали трудности применения в конкретных случаях. Они с болью осознавали пределы власти США и понимали, что вмешательство во внутренние дела других государств может ухудшить положение жертв репрессий. Они видели необходимость балансировать между заботой о правах человека и императивами национальной безопасности. При этом неизбежно возникали несоответствия и противоречия. Соединенные Штаты продолжали много говорить о советских репрессиях против евреев, закрывая глаза на нарушения прав человека в Китае. Они молчали о репрессиях со стороны таких важных союзников, как Филиппины, Южная Корея и, что особенно примечательно, Иран. Игнорируя протесты правозащитников и законодателей, администрация ничего не сделала, чтобы остановить геноцид в Камбодже, устроенный убийственным режимом Пол Пота. Более того, в рамках более широкой стратегии сдерживания советского влияния в Юго-Восточной Азии она оказывала тайную поддержку «красным кхмерам» после того, как они были отстранены от власти правительством Вьетнама, поддерживаемым СССР.[2148] Администрация Картера уделяла особое внимание Латинской Америке и особенно трем её крупнейшим странам — Чили, Бразилии и Аргентине — но результаты были весьма ограниченными. Полушарию, казалось, больше не угрожал коммунизм, и Картер надеялся перейти от ориентации на «холодную войну» к предпочитаемому им подходу Север-Юг. Во всех трех странах правили авторитарные правительства, печально известные своим наступлением на права человека. Резко отказавшись от молчаливой поддержки Киссинджера, администрация Картера подвергла критике грубые нарушения прав человека со стороны Аугусто Пиночета и сократила военную помощь. В ответ Пиночет отказался выдать трех чилийцев, обвиненных в убийстве политического оппонента в Вашингтоне. В Бразилии президент Эрнесто Гейзел прекратил программу военной помощи США до того, как она могла быть использована в качестве инструмента давления. Только в Аргентине новый подход достиг хотя бы ограниченных успехов. Нарушения прав человека там были особенно вопиющими, и Картер вскоре после вступления в должность сократил американскую внешнюю помощь почти наполовину. Идя на поводу у либералов в Конгрессе, администрация также сократила военную помощь, заблокировала займы из межамериканского фонда и ввела торговые ограничения. Генерал Хорхе Видела обещал восстановить гражданское правительство, но не сдержал обещания. Однако он освободил некоторых политических заключенных.[2149] С точки зрения изменения условий в отдельных странах, кампания Картера по защите прав человека, как и в Латинской Америке, имела весьма ограниченное влияние. К чести администрации, она поставила вопросы прав человека на первое место в своей повестке дня и институционализировала их, создав в бюрократическом аппарате подразделения, которые должны были отслеживать нарушения и рекомендовать меры. В 1978 году она разработала всеобъемлющее программное заявление. Упор Картера на права человека способствовал улучшению глобального имиджа Соединенных Штатов. Это придало проблеме международный авторитет и помогло определить повестку дня мировой политики на следующее десятилетие.[2150]

V

Начало конца для администрации Картера наступило осенью 1978 года, когда в Иране разразилась революция. Это первое столкновение США с исламским радикализмом, ставшее катастрофой для страны и особенно для её президента, было совершенно неожиданным.[2151] Когда Картер вступил в должность, Иран казался одним из самых близких и надежных союзников Америки. Пришедший к власти в результате американо-британского переворота в 1953 году, Реза Шах Пехлеви использовал доходы от продажи нефти, чтобы создать современную военную машину и начать «белую революцию», которая, казалось, принесёт модернизацию западного образца в один из уголков неспокойного Ближнего Востока. Шах поддерживал тесные связи со своим американским покровителем и использовал стратегическое положение Ирана и ценные запасы нефти для вымогательства огромной помощи. Никсон сделал Иран опорой американских интересов безопасности в Персидском заливе, подпитывая амбиции шаха и пополняя его арсенал. Иран служил ключевым пунктом прослушивания США для наблюдения за советскими ядерными испытаниями и запусками ракет. Там работало 45 тысяч американцев. Картер вызвал беспокойство в Тегеране своими разговорами о поощрении прав человека и ограничении продажи оружия, но, как и в других геополитически важных областях, практичность взяла верх над принципами. Вскоре после вступления в должность он одобрил продажу семи высокотехнологичных разведывательных самолетов AWAC и 160 истребителей Е–16. Шах посетил Вашингтон в конце 1977 года и произвел большое впечатление на президента, хотя во время одной из церемоний им пришлось отбиваться от слезоточивого газа, распространявшегося через дорогу от парка Лафайет, где полиция боролась с демонстрантами против шаха, большинство из которых были иранскими студентами. В канун Нового 1977 года, в роскошном дворце шаха, Картер произнёс тост, слова которого будут его преследовать: Иран, «под великим руководством шаха, является островом стабильности в одном из самых неспокойных регионов мира».[2152]

Даже когда Картер говорил, слышались звуки революции, которая чуть больше чем через год сместит шаха от власти. Белая революция обогатила немногих за счет многих. Отсталая экономика вызвала всеобщее бедствие среди иранцев. Народный гнев подогревался пышными зрелищами при дворе шаха, безудержной коррупцией в его окружении и жестокостью его тайной полиции. Вестернизация угрожала исламу и возмущала духовенство. Глубокое религиозное возрождение вызвало эмоциональный протест; многие иранцы перед лицом бурных общественных перемен обратились к исламу за порядком и духовностью. В 1977 году в нескольких городах вспыхнули беспорядки, которые постепенно распространились по всей стране. Попытки шаха подавить инакомыслие грубой силой привели к тысячам погибших и дальнейшему возмущению. Его попытки сдержать беспорядки путем перестановки высших чиновников, по словам одного из его дипломатов, были похожи на оказание первой помощи «там, где требовалась немедленная операция».[2153] Поскольку Соединенные Штаты привели шаха к власти, помогли ему удержаться на этом посту и поощряли его политику модернизации, они стали удобной мишенью для революционеров. В глазах исламских боевиков Америка была «Великим сатаной», а шах — «американским королем».[2154] Заболев раком, шах бежал в Египет ровно через год после тоста Картера, оставив после себя временное правительство. К этому времени Иран находился на грани анархии. Студенты управляли университетами, рабочие — фабриками, а вооруженные толпы требовали возмездия. Ряд умеренных правительств неуверенно руководили политическим водоворотом. За ними вырисовывался хмурый облик харизматичного и яростного антиамериканского аятоллы Рухоллы Хомейни, в то время находившегося в изгнании, самого почитаемого религиозного лидера страны и все более влиятельной политической фигуры.

«Президент Картер унаследовал невозможную ситуацию, — писал историк Гэддис Смит, — и он и его советники сделали из неё самое худшее».[2155] Американцы изначально предполагали, что шах, как и раньше, сможет контролировать восстание. Они разошлись во мнениях, должен ли он применить силу или примирение: Бжезинский, что неудивительно, отдавал предпочтение первому варианту, а Вэнс — второму, и эти дебаты быстро утратили актуальность. Даже после того, как шах покинул страну, некоторые высшие должностные лица ожидали его возвращения; другие рассчитывали, что власть возьмут военные. Когда ни того, ни другого не произошло, администрация стремилась поддерживать контакты с умеренными, пришедшими на смену шаху, не понимая, что они не обладают достаточной силой и что связи с Соединенными Штатами могут оказаться для них фатальными. Отправка офицера американской армии с типично путаной миссией, возможно, с целью военного захвата власти, казалось, подтвердила подозрения иранцев. Исламская составляющая революции была непонятна американцам. Посол Уильям Салливан призвал президента «думать о немыслимом», но отказался санкционировать контакты с Хомейни. По мере того как ситуация становилась все хуже и хуже, американские чиновники перекладывали вину друг на друга. На самом деле никто не знал, что происходит и как реагировать. Когда страна фактически находилась в состоянии анархии, Хомейни вернулся в Тегеран 1 февраля 1979 года под восторженные возгласы миллионов доброжелателей.[2156] Хотя, вероятно, ничего нельзя было сделать, чтобы предотвратить или контролировать революцию, Соединенные Штаты могли бы сделать больше, чтобы смягчить её антиамериканизм. Они могли бы свести к минимуму своё присутствие в Тегеране — не более чем «шесть человек и собака», как выразился один чувствительный дипломат.[2157] Можно было бы и промолчать. Но поскольку иранцы все чаще осуждали Соединенные Штаты, американцы отвечали им тем же. Высшие должностные лица США выступали с угрозами. Конгресс принимал антиреволюционные резолюции. Сенатор Джексон вновь продемонстрировал склонность к совершенно неправильным высказываниям, публично заявив, что революция обречена. Самой губительной ошибкой, совершенной по самым гуманным причинам и после нескольких месяцев агитации со стороны таких светил, как Киссинджер, Дэвид Рокфеллер и Джон Макклой, стало неохотное решение Картера в октябре 1979 года принять умирающего шаха в Соединенных Штатах для лечения. Этот злополучный шаг вызвал у параноидальных иранских радикалов глубокие подозрения в возможности очередного контрпереворота, подобного 1953 году, и спровоцировал бурные демонстрации в Тегеране. Вскоре после этого Бжезинский встретился с умеренным иранским лидером Мехди Базарганом в Алжире, что вызвало возмущение и тревогу революционеров.[2158] Революция резко превратилась из серьёзной проблемы для Соединенных Штатов в тотальный кризис 4 ноября 1979 года, когда молодые радикалы ворвались в посольство США — «логово шпионов» — и взяли в заложники шестьдесят шесть американцев, все ещё находившихся там. Непосредственной провокацией стало решение Картера разрешить шаху въезд в США, но захватчики заложников также опасались заговора ЦРУ с целью вернуть его к власти, и эти подозрения были подкреплены заявлением Джексона и встречей в Алжире. Некоторые бывшие заложники теперь признают, что их истинной целью было подтолкнуть правительство Базаргана в более радикальном направлении. Они не представляли, что захват приведет к затяжному кризису; некоторые теперь признают, что он был ошибкой.[2159] Хомейни поначалу выступал против захвата власти, но, признав его популярность, воспользовался им, чтобы избавиться от Базаргана и укрепить свою власть.

Кризис быстро обрел самостоятельную жизнь. Иран выдвинул требования по освобождению заложников, которые Вашингтон не смог бы выполнить, даже если бы захотел, включая возвращение шаха для «революционного правосудия» и передачу его состояния. Угрозы со стороны Соединенных Штатов только усилили напряженность; прекращение закупок нефти и замораживание иранских активов ничего не дали. Кризис стал объектом пристального внимания международных СМИ, постоянно находясь в поле зрения общественности. Телевизионные новостные программы Соединенных Штатов торжественно отсчитывали каждый день плена. Картер неразумно поставил на карту своё политическое будущее, поклявшись не успокаиваться, пока заложники не будут благополучно возвращены домой. Чем большее значение придавал Картер, тем более ценным становился кризис для революционеров и тем меньше была вероятность какого-либо урегулирования.[2160] В то время как Бжезинский подталкивал его к применению силы, президент безуспешно исследовал все возможные дипломатические каналы. Поначалу американцы сплотились вокруг своего лидера, как в начале войны. Его рейтинг одобрения вырос. Но по мере того как кризис затягивался и не предвещал конца, народный гнев нарастал. На фоне провала Америки во Вьетнаме и неуклонно ухудшающейся экономики кризис с заложниками стал для американцев символом растущего чувства бессилия и уверенности в том, что нация потеряла опору. Сами Соединенные Штаты казались заложниками сил, которые они не могли контролировать.[2161] Кризис вызвал ярость, которую американцы направили сначала на Иран и особенно на Хомейни, а затем на своего неудачливого президента.

Кризис с заложниками пришёлся на самый низкий период президентства Картера. В 1979 году Организация стран-экспортеров нефти (ОПЕК) четыре раза за пять месяцев повышала цены на нефть. Дефицит привел к многочасовым ожиданиям на заправках. Повышение цен на бензин вызвало повсеместный рост цен, в результате чего инфляция выросла на 14 процентов в год. Либеральное крыло его собственной партии осуждало бюджетные предложения Картера, призывавшие к жесткой экономии для борьбы с инфляцией. Конгресс регулярно уничтожал внутренние программы администрации. Первый брат Билли Картер, тщательно лелеявший свой образ деревенщины и эксплуатировавший семейные связи, вызвал мини-скандал (названный, естественно, «Биллигейт»), поддерживая сомнительные и выгодные контакты со спонсором терроризма Ливией и критически отзываясь о евреях на национальном телевидении.[2162]