Озимандия
Шрифт:
Когда с этим делом было покончено и состояние души после выброса отрицательной энергии хоть немного пришло в соответствие с окружающей её действительностью, настало время подумать о будущем. Прошлое осталось в прошлом, настоящее было темно, в прямом и переносном смысле, осталось уповать только на будущее… Лорман скривился, представив себе нерадостную картинку ожидающего его «счастья», особенно когда с сожалением вспомнил прошлое и по достоинству оценил настоящее. Тем более что ему сейчас, действительно, было, что оценивать, и над чем можно было подумать.
Выбравшись утром из завала, он первое время просто обалдело вдыхал в себя чистый воздух, щурился от дневного света и, вообще, смотрел на все закрытыми глазами. Было так хорошо, что в это даже не верилось, после всего пережитого то. В первые несколько минут после заточения, он даже не попробовал вставать на ноги, а так и застыл: на половину там, на половину — здесь… Граф Монтекристо собственной персоной после пяти дней отсидки! Только тот вынырнул в своем времени и такой шухер потом устроил своим бывшим завистникам и собутыльникам за все то былое и думы, что довелось ему пережить и передумать на своем острове в компании свихнувшегося миллионера, что им мало не показалось, а этот… Этот провел в заточении не так много времени, как прославленный воздыхатель «иномарки», но зато и вынырнул не в своем времени, и еще не известно, что хуже? Бедняга еще даже не знал, что здесь и пожаловаться то некому, а не то, что вендетту устраивать по-корсикански! Но для него это было сейчас не главное, ни о чем таком он даже и не думал. Какая вендетта, господа, полноте, дайте хоть отлежаться немного! Сейчас главное было для него то, что голова его была уже на воле, а что до ног, так им темнота и вонючие носки были совсем не страшны по причине того, что они ведь смотреть нюхать не умели.
Но, как известно, хорошее рано или поздно, но все равно заканчивается. Закончилось и его это «хорошее», причем так быстро, что даже не успело и начаться. Сначала уперлись в бока острые углы разбитых кирпичей и другого хлама, то есть всего того, на чем он валялся, затем заныли содранные ладони и пальцы рук, и в самом уже конце он вдруг «вспомнил», что у него очень сильно болит голова, а стенки желудка давно прилипли к позвоночнику. В общем, полный облом, сил не осталось даже на то, что бы хоть пошевелиться, не говоря уже о каких то других, более осмысленных действиях. Сил осталось ровно на столько, что бы отползти на более-менее ровную площадку и отрубиться. Не заснуть или отключиться, а именно — отрубиться, вырубиться на целых несколько часов, успев только подложить руки под голову…
Лорман поводил лучиком фонарика по полу в надежде, что может быть, Лика оставила еще какую весточку о себе, кроме корявой на стене надписи. Оказалось, что нет, кроме самодельного ложа из сидений, вытащенных им же самим когда-то из вагона да томика стихов какого-то француза с вырванными из него страницами, ничего больше здесь не осталось. Лорман поднял книгу и прошелся по ней пальцем. Зашуршали страницы, совсем привычно, совсем почти как в прошлой жизни. Он уже было собрался её выбрасывать, как вдруг его взгляд в ней за что-то зацепился. Он еще раз, но теперь уже более внимательно стал перелистывать книжку, пока, наконец, и не нашел, что привлекло его внимание. В самом конце, на обратной стороне обложки ровным, девичьим почерком, почти без помарок и исправлений, было записано стихотворение:
Ветер — похоронил дождь,
Солнце — растопило снег,
Девчонка уходит в ночь,
Чтобы увидеть свет!
Утром — придет весна,
С рассветом — все страхи прочь,
Холодно — она одна,
Вокруг — ночь!
Ветер и холод — стон,
Скулы свело — давно,
Ноги б согрел капрон,
Если бы был, все равно…
Надо идти, ведь там,
Пару часов и вот…
Солнце опять к губам,
Нежно её прильнет!
Лорман перечел еще раз этот крик, эту выразившуюся в трех строчках надежду и вдруг отчетливо понял, что он её больше никогда не увидит и что она сюда никогда уж больше не вернется, даже под страхом смерти. Девчонка сделала свой выбор: всего то пару часов и вот, солнце опять к губам нежно её прильнет… Сама то она хоть в это верила? «Все правильно, — согласился Лорман, — лучше раз увидеть Париж и умереть, чем всю оставшуюся жизнь в метро париться с таким идиотом как я! Если бы все было так просто!» И такая его вдруг взяла от всего этого тоска, такая безысходность, что тошно стало. Нет, не оттого, что Лика доберется до этого самого Парижа, что, впрочем, было под большим вопросом, а оттого, что она, эта изнеженная красотка, этот ходячий комок нервов, эта заноза в его сердце просто так взяла и ушла из его жизни и причем, кажется, насовсем. Да и не только от этого, если честно… Тошно стало, вообще, от всего его здесь окружающего и происходящего: оттого, что она ушла, оттого, что она нацарапала на стене и оттого, что он сейчас здесь оказался совершенно один, оттого, что совершенно не знал, что ему делать дальше и оттого, что он и не хотел больше ничего делать дальше… И плевать ему было на все и на неё в том числе, а на неё так и, вообще, больше всех! Ну, ушла и ушла, баба с воза — коню легче, и черт с ней! Подумаешь… Пусть чешет себе куда хочет, хоть в Париж, хоть в Китай, хоть в ранчо к Бушу, ему то что, нужна она ему больно! Да нет, не Бушу, тому она точно не нужна, а Лорману, которому, впрочем, тоже! И вообще, вся эта жизнь ё…, кому она нужна только, сплошная тошниловка и блевотина, подкатившая к горлу и вот-вот готовая вырваться уже наружу! Кто её только выдумал такую прекрасную — распрекрасную, бело-серо-черную, полосатую с её сплошными засадами и обломами, с её… Лорман до боли в суставах сжал пальцы. «И чего дураки-люди только в ней находят, — устало подумал он, — вот я, например?» Шестьсот минут надежды, десять часов каторжного труда закончились одной убийственной минутой тошноты, вывернувшей его наизнанку. Всего то одна минута, зато какая… «Жди, скоро буду, Лика…» И что прикажите теперь делать ему, мадам? Ну, поблевал, а дальше то что?! Сидеть и ждать у моря погоды или отправляться на поиски в катакомбы, что делать то… и надо ли, вообще, что-то теперь делать? И зачем…
«Майн Гот…», — заскрипел он зубами, и такая его взяла безнадега только от одной этой мысли, такая навалилась невыносимая на него мука, такая безысходность, что выпущенной из автомата очереди, и даже той не получилось развеять её по стенам.
— Л-и-к-а-а, — орал он что было силы с вытаращенными в темноту обезумевшими глазами в унисон грохочущему автомату, — Л-и-к-а-а-а…Я не могу, я не хочу без тебя жить… Слышишь… Я же люблю тебя, дура, зачем ты ушла отсюда, Боже? Где же мне искать то теперь тебя? Что же я наделал, черт бы меня побрал, зачем же я тебя оставил… Боже мой, что же мне теперь делать то, как же мне теперь без тебя жить?!
Никто его не слышал, разве что только стены, да вылетающие из рвущегося ствола трассирующие пули, прошивающие черноту иголки с красными нитками, с визгом впивающиеся в них своими смертельными жалами и тут же рикошетившие дальше, уродуя и дальше все здесь и так давно уже изуродованное. Автомат гремел, Лорман орал, но все было напрасно, Лика его не слышала. Его, вообще, никто здесь не видел и не слышал, разве что…
АКС замолк так же внезапно, как и начал стрелять, изрыгнув из ствола последнюю пулю и выплюнув из патронника последнюю гильзу, оставив после стрельбы только запах гари, звон в ушах и дьявольскую пустоту кругом. Стало тихо-тихо, очень тихо… Стало пусто, тихо и темно… До этого пустота господствовала лишь вокруг, после этого же — она пробралась ему в душу…
Через четыре часа он проснулся. Не потому, что выспался, а потому, что солнце не дало. Его лучики, устав ползать по чумазому личику, вовсю теперь старались проникнуть ему под веки. Спящий на животе Лорман попытался спрятать лицо под руку, но было уже поздно, сон был нарушен. Полежав так еще немного, он стал потихоньку очухиваться. Как все же было здорово, кто бы знал, просыпаться в лучах солнца, а не под режущим глаз, как на днях, лучом фонарика! И черт с ним, с этим бардаком, что творился вокруг, главное, что он был жив, а все остальное… Что имеет, вообще, по сравнению с этим значение? Лорман улыбнулся и потянулся… Как все таки здесь было х о р о ш о, кто бы только знал!!!
Кроме него, вряд ли кто… А сейчас и он в этом уже сомневался. Лорман отсоединил пустой магазин и за ненадобностью бросил его себе под ноги, затем вставил новый и передернул затвор. Клац-клац, патрончик в патроннике, палец на спусковом крючке, оружие готово к работе. Стрелять вот только не в кого… Лорман еще раз осветил «стойбище», правда, уже без всякой надежды, затем зачем-то засунул в ранец подобранную книжицу со стихами и полосонул лучом по ржавым рельсам, теряющимся где то в глубине тоннеля. После чего луч прошелся еще по давно остановившемуся электронному табло, что висело над дорогой, скользнул дальше и, вдруг неожиданно замер и тут же вернулся обратно.
— Смотришь? — Лорман оскалился, вырвав из темноты камеру видеонаблюдения, закрепленную под потолком в самом конце станции. — Ну и как тебе, а так?
Лучик уперся прямо в её стеклянный глазик, отразился и пошел гулять дальше. Лорман сделал пару шагов в её сторону, потом еще один и еще… И вот он уже оказался совсем близко. Так близко, что камера зависала уже где то у него над головой. Но самое интересное было не это, самым, пожалуй, интересным здесь было то, что эта чертова камера тоже изменила свое положение, и её объектив сейчас был направлен прямо туда, где и стоял сейчас Лорман. Камера за ним следила, причем, даже не делая уже из этого тайны. Повеяло жутью и парень почувствовал как у него холодеют конечности. Зачем-то вспомнилась детская страшилка про черный гроб на колесиках, и стало еще страшнее. Лорман оглянулся, но там никого не было, кроме темноты и тишины, конечно… Еще мгновение и он с испугом понял, что куда то проваливается. Твердый пол под ногами уступил место дырке и парень, взмахнув руками, полетел куда-то вниз… Механизм привода камеры загудел и та вернулась в свое первоначальное, почти горизонтальное положение. Птичка поймалась, клеточка захлопнулась, камера моргнула красной лампочкой и отключилась, её работа была выполнена.