Озимандия
Шрифт:
— Ты сердишься?
— С чего это…
— Не знаю, наверное, мне показалось, — девчонка снова приблизилась к нему на недопустимое расстояние. — Не злись, если б ты мне не нравился…
— Вот еще…
— Ну и правильно, — развеселилась Лика. — Так им и надо!
— Кому? — не понял Лорман.
— Им, кому же еще! Не будут в темноте целоваться…
Веселый смех ребят ворвался в узкое, сплющенное подземное пространство и устремился по коридору к единственному открытому выходу. Ребята двинулись следом. Через несколько минут светлый проем увеличился на столько, что стали видны даже люди, снующие туда-сюда по перрону, и отчетливо слышен грохот прибывающих и убывающих пассажирских электропоездов. Скоро свет, проникающий оттуда сюда, был уже такой, что Лорман даже выключил свой фонарик за ненадобностью. Еще немного, и ребята, перешагнув порог двери, ступили на перрон метрополитена.
Ступили, да так и застыли в недоумении. Только что полная жизни, гремящая вагонами, сияющая неоновым светом станция встретила их полной тишиной, пустотой и…темнотой.
День 2, ЭПИЗОД 16
Эпизод XVI
Елена Сергеевна, накрытая с головой белой простыней, лежала в своей палате. Дверь палаты была закрыта, и около неё теперь стоял часовой, с автоматом наперевес и в бронежилете. О случившейся трагедии здесь, за исключением трупа, почти ничего уже не напоминало: белье было поменяно, матрас, пропитавшийся кровью, заменен новым, а пол тщательно вымыт. Кровь осталась только на белой стене, вдоль которой стояла кровать, но здесь мыть было бесполезно. Здесь требовался уже ремонт, но это уже после, только когда уберут труп.
В коридоре толпились люди, обсуждая случившееся и строя по этому поводу различные догадки, причем, каждая следующая догадка, как правило, была на порядок смелее предыдущей. Один зевака додумался даже до того, что это преступление мог совершить кто угодно из здесь присутствующих, даже главврач больницы, пытающийся, таким образом замести следы своей неудачной, накануне проведенной операции. На что ему возразили, что больная только сегодня поступила, и никто ей операции еще не делал.
— Ну и что, — сразу же нашелся он. — Все равно теперь мы здесь все под колпаком и никого отсюда не выпустят, пока убийцу, конечно, не поймают. А если здесь еще и государственная тайна замешана, то и, вообще…
Короче, нагнал на всех страху, и люди стали быстро расходиться. От греха, так сказать, подальше…
Полковник не вошел, он ворвался в больницу. Медработники хотели ему всучить белый халат, что бы хоть на плечи накинул, но он их так послал со своим халатом, что, наверное, надолго вперед убил у них всякую охоту лезть со своими правила к представителям власти.
Часовой отдал честь и пропустил полковника внутрь палаты. Смирнов подошел к кровати и остановился в нерешительности. Его уже предупредили, что зрелище будет ужасным, но не это его пугало. За свою долгую службу он привык к виду крови и в обморок не падал. Просто, сейчас смерть коснулась самого дорого ему человека — его Ленки, и пока, он еще не поднял эту белую простыню и не увидел её застывшего лица, она в его сознании все еще оставалась живой.
Всю дорогу сюда он гнал от себя мысли о её смерти. Поверить в то, что её больше нет? Поверить в то, чего никогда не могло случиться? Бред, какой то… Смирнов давил на газ, на грани фола проскакивая перекрестки, но дороги не видел. Перед глазами стояла его жена, живая и невредимая… «Они все перепутали, уроды эти. Он с ней только что разговаривал по телефону… В аварию попала? Ну и что… От сотрясения мозга не умирают!» Удар, и зазевавшийся на перекрестке «Жигуленок» вылетел на газон, а «Волга» как шла, так и пошла дальше.
— Кретин, — выругался полковник, но даже не потрудился сбавить газ. Машину лишь немного занесло, но он справился с управлением. — А ты пристегнись, — рявкнул он на испуганного солдата, временного переквалифицировавшегося из водителя в пассажира. — Не видишь, какие уроды по городу ездят?
Еще вчера они сидели за праздничным столом, поднимали тосты за здоровье и лучшую жизнь, свою и своих детей, танцевали и веселились. Еще вчера у них все было хорошо. Он даже немного перебрал и чуть сегодня не проспал на службу. А сегодня… Сегодня её уже не было. Его Ленки больше не было. Не было той, с которой столько прожито и столько пережито. Не было той, которую, еще утром сегодня целовал в щеку перед уходом на работу и с которой, всего полтора часа назад разговаривал по телефону. «Вранье, — Смирнов стиснул зубы. — Вся жизнь — одно, сплошное враньё!»
Он до боли в пальцах вцепился в баранку и совершенно перестал следить за спидометром. «Волга», визжа резиной, и срезая углы на поворотах, на скорости подлетела к больнице.
И вот теперь она лежала перед ним, спокойная и смелая в своей беззащитности. Ведь все самое страшное для неё было уже позади и на этом свете бедняжке бояться было уже нечего. Её больше не было… Какая то сволочь её взяла и убила. И не просто убила, а так поиздевалась на прощание, что это лучше и не описывать. В голове у нормального человека это все равно не уложится. Тело было изуродовано так, что никакая авиакатастрофа с обгоревшими и скорченными телами даже рядом не стояла. Там это хоть было объяснимо, а здесь… «Кому понадобилась эта нечеловеческая жестокость, что она такого страшного сделала, чтобы с ней вот так, по-скотски разделались? Или, может быть, это не с ней, — мелькнула у него догадка, — а со мной…Вернее, мне… Это мне кто-то дает понять, что… — постепенно догадка стала превращаться в уверенность, что это именно так оно и есть. — Кто-то так меня боится, кому-то я так наступил на горло, что он от страха совсем потерял голову… Кто же это?»
Полковник тяжело вздохнул и осторожно приподнял с её лица материю. Играть с собой дальше в прятки было уже бесполезно. Минуту смотрел на незнакомое лицо, а потом наклонился, дотронулся губами до еёхолодного лба и тихо, очень тихо прошептал:
— Прости меня…
В это время Коршун выходил уже из кинотеатра. Женщина была мертва и ему совершенно не светило проходить по делу свидетелем, а может и первым подозреваемым. Там и без него их хватало, свидетелей этих. Только они же первые на него и укажут… Кто находился рядом с жертвой в момент убийства? Коршун! Он же её сюда и привел, чтобы под шумок с ней разделаться. У кого рубашка и руки в крови? У Коршуна! Здесь даже следствия не надо было проводить, все и так было ясно! Нет, такая перспектива его совсем не радовала. Надо было уносить отсюда ноги, и чем, скорее, тем лучше, пока еще свет не зажегся, и люди ничего не поняли. А весь зал, тем временем, уже гудел, как потревоженный улей. «Пчелки» уже сорвались со своих мест. Все знали, что, что-то случилось, но мало кто еще понимал, что именно? «Пчелки» гудели, и первые зрители начали уже потихоньку покидать зал. Последовал их примеру и Коршун. Свет в зале зажегся, когда он был уже около дверей. И Коршун похвалил себя, что принял верное решение — поскорее убраться с этого места от греха подальше. Женщины визжали так… Кому сейчас был нужен Коршун с его окровавленными руками? И он незамеченный вышел из зала и прошел в туалет, который, вот повезло, находился на этом же, что и кинозал, этаже. И здесь ему снова повезло, туалет был совершенно пуст. Он включил холодную воду и принялся мыть руки. Кровь попала еще и на рубашку, но всего несколько капель, так что, когда он их немного замыл холодной водой, то там остались только несколько пятен от воды, но в глаза это уже не бросалось. Плеснув на последок еще несколько капель и на лицо Коршун направился к выходу. Людей в холле хватало, не даром же здесь было пять кинозалов, и он выскользнул из здания фактически незамеченным.
Оказавшись на улице, он быстро перешел дорогу и дворами направился к станции метро «Павелецкая». Идти было недалеко, и скоро он уже снова спускался в духоту подземелья. Эскалатор, перрон, поезд… Поезд и зеленый свет светофора. Поезда, правда, еще не было. Прошла только минута, как ушел предыдущий. Пауза.
Зато теперь его не мучил вопрос куда ехать? Куда угодно, только не в кино! Пауза закончилась…
Показался поезд, и он вошел в вагон, сел и закрыл глаза. «Куда ехать? Да все равно… Лишь бы подальше отсюда». Двери закрылись, и поезд тронулся. Станция, мелькнув своим убранством, осталась позади, и в окне замелькали серые и грязные стены тоннеля. Поезд мчался все дальше и дальше, увозя его от этого места, а перед глазами у него все еще стояла та страшная, увиденная в кинотеатре картина.
В силу кино Коршун не верил, в такую силу… «Материализовавшаяся зверюга, мистика какая-то, врывается в зрительный зал и набрасывается на первую попавшуюся жертву. И почему он набрасывается именно на неё, а не на меня, например? — ломал он голову. — Вспышка, гром, всего одна секунда и она уже сидит в кресле с перерезанным горлом… Нет, кино до этого еще не додумалось, хотя и похоже на правду, очень даже похоже. Эффект, конечно, потрясающий, и грохота тоже много, — пытался он разобраться в случившемся. — Только животное здесь ни причем. Озимандия… Где то я уже встречал это название. Где? «Я Озимандия. Я царь царей…», — вдруг вспомнил он, и потом еще: «…Все рушится: Нет ничего быстрее… Вокруг развалин медлить в беге дней». Кто же это, черт возьми, написал? «Вокруг развалин медлить в беге дней», повторил он еще раз про себя. — Что он имел в виду? Каких развалин? О чем, вообще, был этот фильм? Дьявол, — Коршун сжал голову руками. — Я совсем, оказывается, не помню, о чем же был этот дурацкий фильм?».
Коршун поднял голову и посмотрел на потолок. Несколько плафонов не горело, но полуосвещенный вагон, как ни в чем не бывало, все еще продолжал катиться к следующей станции. Вскоре, скорость поезда стала замедляться и вот, за окном уже снова замелькали поджидающие поезда пассажиры и светящиеся плафоны. Он открыл глаза, поднялся и направился в дверной проем. Дальше он знал, куда ехать. На работу. Его еще пока не уволили, и он свободно мог еще попользоваться архивом, и посмотреть ему там, поверьте, было, что.