Чтение онлайн

– А почему ты спрашиваешь? – интересуется Чейз.

– Просто так.

Они оба вздыхают с облегчением. В последнее время жизнь стала блаженно спокойной.

Не говоря уже об отсутствии травм.

Я направляюсь к выходу, и ко мне присоединяется Сид.

– Провожу тебя.

В шикарном лифте мой менеджер позвякивает мелочью в карманах. На нем сливового цвета костюм и золотой галстук с узором пейсли. В таком виде он очень похож на голливудского дельца старой закалки.

– Послушай, Зак. Этот сценарий единственный в своем роде…

– Я же сказал, что прочту его, Сид.

– Выслушай меня. Он лучший из лучших, но и ты такой же. Вот только после вручения «Оскара» ты стал сам на себя не похож.

– Все в порядке.

Он прищуривается, но в его темных глазах таится беспокойство.

– У меня нет собственных детей, но я считаю тебя своим сыном. И в данный момент мне наплевать на любой сценарий, каким бы хорошим он ни был. Я хочу, чтобы ты поехал домой к своей семье и как следует отдохнул. И если тебе что-нибудь понадобится… Если тебе нужно с кем-то поговорить, куда-нибудь сходить, взять длительный отпуск или еще что-нибудь, ты это получишь. Что бы тебе ни понадобилось, я помогу это осуществить, хорошо?

– Спасибо, Сид, – благодарю я, и у меня перехватывает горло. – Я ценю это.

Двери лифта закрываются, унося его обратно наверх, а я выхожу через шикарный вестибюль на подъездную дорожку. На улице мой водитель открывает передо мной дверь автомобиля.

– Домой, сэр?

Домой. Что за чушь. У меня есть дом, но я не смогу туда войти из-за переполняющих его плохих воспоминаний. Я живу в отеле, потому что избавиться от прошлого раз и навсегда – это…

– Это чертовски грустно.

– Сэр? – спрашивает водитель с переднего сиденья.

– Дай мне секунду, – говорю я и звоню своему адвокату Джексону.

– Закари, дружище, – отвечает он с типичной для него добродушной громогласностью. Раньше он занимался налоговым правом в районе залива Сан-Франциско, но, переехав в Лос-Анджелес, переключился на личные дела. – Что я могу для тебя сделать?

– Привет, Джексон, я бы хотел снова обсудить вопрос дома.

– Да, конечно. Риелтор получил несколько отличных предложений, одно из которых безумно дорогое.

– Сколько?

– Девять целых восемь десятых.

– Ладно. Скажи им, что я согласен. И, Джексон…

– Да?

Я колеблюсь. Слова Сида эхом отдаются у меня в ушах. Я ничего не должен Еве. Я купил дом, а она забрала все вещи. Если она не может найти работу, это ее проблема. И мой врач недавно выдал мне справку с чистыми анализами, а значит, мне больше никогда не придется иметь дело с Евой. Дело закрыто. Теперь все зависит от меня, и так и должно оставаться.

Дать ей что-либо – значит, открыть дверь, которую необходимо держать на засове. Для твоего же блага.

Джексон прокашливается.

– Зак?..

– Ничего, не бери в голову. Это все, спасибо.

– Будет сделано.

Водитель по-прежнему ждет адрес, но внезапно я чувствую себя ничем не связанным. Словно плывущим по течению. Я должен ехать прямо в аэропорт и лететь в Сент-Луис. Плевать на сборы, просто уехать. И я уже открываю рот, чтобы сообщить об этом, как вдруг звонит мой телефон.

Роуэн.

Прошло четыре дня, но кажется, что четыре месяца. Я подношу телефон к уху.

– Привет.

– Зак? – Ее голос полон слез и дрожит от паники.

Я выпрямляюсь, сердце бешено колотится в груди.

– Что случилось?

Я не слышу ничего, кроме сдавленных звуков, как будто она сдерживает рыдания.

– Роуэн, что происходит? Где ты?

– Ты… Ты мне нужен…

В хорошую погоду до Калвер-Сити от Беверли-Уилшир двадцать минут езды. Я говорю Митчеллу, что это вопрос жизни и смерти, и он добирается туда за десять.

Мы кружим по складу студии, пока я не замечаю ее. У боковой стены за мусорным контейнером, она сидит, свернувшись калачиком, обхватив колени рукам и уткнувшись в них лицом. Ее плечи дрожат. На земле рядом с ней разбросано несколько листов бумаги.

– Помоги мне, – говорю я водителю, и мы оба выпрыгиваем из седана. Я подбегаю к Роуэн и вижу, что бумаги – это эскизы нарядов девятнадцатого века. Наверное, для «Авиньона», хотя она и не упоминала, что работает над ним. Митчелл собирает разбросанные бумаги, а я присаживаюсь на корточки рядом с Роуэн и обнимаю ее за дрожащие плечи.

– Эй, – ласково окликаю я. На ней черные леггинсы и черная футболка. Лучи послеполуденного солнца падают на ее светлые волосы, прилипшие к щекам, и я отвожу их назад. – Роуэн, посмотри на меня.

Она поднимает покрасневшие глаза, и при виде меня ее лицо искажается.

– Зак…

– Я здесь, детка. Я рядом. Я держу тебя.

На ее глаза вновь наворачиваются слезы и стекают по щекам.

– Отвези меня домой. Прошу тебя.

Я поднимаю ее с земли, и она обвивает меня руками за шею, пряча лицо на груди. Я несу ее к машине, и в перерывах между рыданиями Роуэн называет мне адрес в Западном Голливуде. Митчелл отвозит нас в небольшой жилой комплекс и помогает мне отвести Роуэн в ее студию на втором этаже.

– Спасибо, дружище, – говорю я ему, когда он протягивает мне эскизы. – Я позабочусь, чтобы тебе выплатили премию.

– Не за что, сэр. Буду ждать внизу, если понадоблюсь.

Я неуверенно киваю. Не знаю, что нужно Роуэн, но она не перестает плакать. Плотину прорвало; всю дорогу она цеплялась за мою рубашку, а я крепко прижимал ее к себе. Было ощущение, что только мои объятия не дают ей рассыпаться на части.

Войдя в ее уютное жилище, полное растений и естественного света, я переношу Роуэн на кровать, которая находится всего в нескольких шагах от кухни. Укладываю и высвобождаюсь из ее объятий ровно настолько, чтобы намочить полотенце под струей холодной воды. Опустившись на колени рядом, я нежно вытираю продолжающие литься слезы. Ее боль настолько сильна и обнажена, что мне невыносимо смотреть на нее.

Я уже собираюсь спросить, что случилось, когда понимаю, что в этом нет необходимости. Боль, которую она сдерживала в себе годами, наконец вырвалась на свободу, и меня убивает видеть ее такой, но остается надеяться, что ей это нужно. Вскрытие раны, чтобы выпустить яд наружу.

Может быть, тебе тоже нужно такое… высвобождение.

Мне не нравится, куда ведет эта мысль, поэтому отбрасываю ее. В любом случае, сейчас речь не обо мне. Я нужен Роуэн, поэтому сижу рядом с ней, держу ее за руку и раз за разом повторяю, что я рядом, и прижимаю полотенце к ее коже. Чего я ей не говорю, так это перестать плакать. Лишь даю понять, что она не одинока. Пускай выплачет всю свою боль, но при этом знает, что она не одна, несмотря ни на что.