Чтение онлайн

Ольга заглянула на кухню. На столе были разложены тетради и пара книжек.

– Извини. Уже темно, мне придётся отвезти Софию в город.

– Мимо Гурези? Сделай одолжение. Конечно, с тремя сумками по слякоти пешком... Хорошо, что мы там не встретились.

– А могли бы?
– спросил ехидно Леонид Михайлович.
– Ты уложишь Мирку?

Девушка вернулась из кухни, застёгивая свою сумку.

– До свидания, София. Не беспокойся, папочка!
– ехидно чмокнула Ольга отца в щёку.

В машине девушка извинительно сказала:

– Неловко вышло. Я оказалась не вовремя.

Леонид Михайлович вздохнул.

– Всё нормально. Что-то с ней в последнее время происходит. Не пойму.

Машина медленно вползла с боковой дороги на трассу.

– Можно спросить? Вопрос некстати и не по теме.

– Спрашивайте ваш вопрос.

– Ольга Леонидовна... ваша родная дочь?

– Конечно. А что? Не похожа?

– Вы с ней так пикируетесь, что подозреваются другие отношения.

Леонид Михайлович ничего не ответил. Он посопел носом, задумавшись, после чего сказал:

– У семиотики при всех огромных возможностях анализа, которые она открывает, есть два больших недостатка.

– Какие это?
– Софья сидела в пол-оборота к профессору и вглядывалась в его лицо - профиль ещё нестарого мужчины.

– Семиотический анализ беспомощен в описании эмоционального контакта между адресатом и адресантом. Мать и младенец общаются? Конечно, но ребёнок же спит на руках матери, или даже не спит, глазками таращится в окружающий мир - а общение происходит. Человек и кошка, человек и собака...

– Человек и ахатина - по чужому пальцу не поползёт.

– Вот-вот... А второй недостаток в том, что при отсутствии полной информации анализ знаков может привести к неверным результатам. В семантике.

Наступило недолгое молчание, которое разрушила Соня, тихо пропев:

– Человек и кошка плачут у окошка. Серый дождик каплет прямо на стекло... Человек и стекло. Человек и дождик.

– Человек и серость.

– О чём это вы? Обо мне?

– Мысли вслух. Как продолжение вашего множества. Хотя на вашем курсе, кроме вас... Даже Пушкина не знают.

Городская площадь была круглая, как глаз, и от неё ресничками убегали в разные стороны улочки. Наверное, поэтому она носила имя Кутузова. Мешала только высокая церковь-новодел, торчащая из глаза: её приходилось обходить по грязным боковым тротуарам, чтобы добраться до больших магазинов. Особенно грязной была сторона, где к построенной церкви вели подкоп сантехники, огородив огромное пространство дощатыми рогатками.

– Заборы строим из досок, а мебель делаем из опилок. Парадокс, - грустно проговорил Леонид Михайлович.
– Когда я сюда приехал, больше тридцати лет назад, - продолжил он, - повсюду росла трава: полынь, крапива и прочая ботаника. Очень эта площадь в те годы напоминала Бомбей или Мадрас, в которых я ни разу не был.

– Почему?
– удивилась Соня.

– Почему не был?

– Почему напоминала Бомбей?

– Потому что повсюду бродили коровы, а у заборов спали счастливые люди.

Сквозь смех Софья показала на какую улицу свернуть.

– Здесь, конечно, не Индия. Названия улиц почему-то Короленко, Чайковского, Гиляровского...

– Так они же здесь бывали-живали. Тут похоронены даже декабристы: один из Раевских, Летягин, Вербель. Здесь недалеко находилось поместье Петра Николаевича Забелло.

– А он кто?

– Сын художника Николая Ге. Искусствовед. Ничего, увы, нового не сказал, но читал лекции о живописи. Вроде, с него написан Серебряков.

– Боюсь показаться серой. А это кто?

Леонид Михайлович состроил саркастическую гримасу.

– У вашего поколения в доме даже книг нет - зачем? Есть всемирная сеть, есть электронные книжки. А "Тётю Валю" и в театрах перестали ставить... Герой такой. Пьесы.

– "Тётя Валя"?

– Ага.

– Подумать только!
– голосом ослика Иа произнесла Соня.
– Моя любимая пьеса!

– Комедия.

– Улыбнуло.

– Прославился этот сын Николая Ге в своё время тем, что вопреки Синоду и уголовному уложению, женился на своей двоюродной сестре. Ходили слухи, что они для этой цели, имея польские корни, перешли в католичество и целовали туфлю Папы Римского.

– А что - полякам можно?

– Евреям было можно. Но в иудаизм их бы раввины не приняли. А вот его жена, Екатерина, была сестрой Надежды Ивановны Забелы-Врубель.

– Господи! Это сколько вы людей прошлого знаете! Мне у того дома, - Соня показала пальцем сквозь лобовое стекло на дом красного кирпича, старый и закопчённый, неярко освещённый жидким жёлтым светом.
– Врубель - художник? Я уже боюсь спрашивать.

– Вот тут вам зачёт. Художник. Очень странный художник... Несколько раз бывал в наших краях. Меня, София, всё-таки беспокоит ваша курсовая. Очень хотелось бы отправить её на конкурс. А Пётр этот Николаевич умер в двадцать седьмом году. Странный был год. Забрал Бехтерева, Поленова, Акутагаву, Сологуба, Арцибашева, Айседору Дункан... И много-много ещё кого.

Девушка отстегнула ремень безопасности, но из машины не вышла.

– Вас только ногтём поцарапай, и польётся...
– улыбнулась она.
– Я так до конца не уяснила про текст и нарратив. И что такое сюжет.

– Давайте ещё раз...

Софья отрицательно мотнула головой:

– Вас ждут дома, Леонид Михайлович.

Профессор тихо спросил, растягивая слова и делая паузы:

– Мы могли бы встретиться как-нибудь в приватной обстановке?

София лукаво и удивлённо взглянула на своего профессора.

– Я задам один вопрос, - спотыкаясь на каждом звуке, произнесла она.
– Можно?

– Конечно.

Она втянула голову в плечи и с трудом спросила:

– Я уже давно обратила внимание... И сегодня... Вы меня... клеите, Леонид Михайлович?

Профессор протёр крепко лицо ладонями.

– Лексикон, однако... Чёрт... Я взрослый и неженатый человек. Здоровый мужчина. Что мне прикажете делать? На танцы ходить? Глупо. В кафе по вечерам сидеть? Там всё забито вашими ровесниками и нашими студентами. Я же узнаваем. Дошёл до того, что по интернету пытался знакомиться - такой лохотрон!.. Вот есть вы, Сонечка, взрослая, умная, необычно интересная молодая женщина... Вы же старше однокурсниц?

– На четыре года... в среднем. Я после педучилища воспитательницей в детсаду работала. Даже замужем побывала. Только недолго.