Чтение онлайн

Соня рассмеялась и полезла в палатку переодеваться. Вышла она оттуда в ярком жёлто-зелёном купальнике весеннего настроения.

– Афродительно! Я ж только что отдышался, - укорил её профессор.
– Опять задыхаться?

– Теперь пусть все задыхаются. Ты ж не куришь. Что ж ты такой...
– и, оттопырив губу, подышала часто и ехидно.

– Царапай меня, царапай! Тридцать лет разницы сплюсуются когда, посмотрю я на этих мясистых снобов, как они будут дышать, и будут ли они дышать вообще. Дедушку обидеть может каждый.

Соня легла рядом с ним на одеяло.

– Ничего, что я без галстука? А здесь и вправду - кайф! Ты меня словно вытащила из пыльной коробки.

– Хочешь ещё?

– Пока достаточно. Но учту на будущее. Ты молодец, Офелия-Онька. Спасла. И имя тебе придумали хорошее.

– Брось. Тут всегда так. Профи гибнут. Новичкам везёт. Димка с Серёгой или Санёк с Ингой ни за что не пробили бы баллон. И неизвестно, чем бы кончилось. А спасли нас твои лёгкие. Утонуть - не утонули, но искупались бы по полной. Где ты такие накачал?

В котелке закипала картошка. Леонид, переодевшись в тёплое и сухое и отдышавшись окончательно, вытащил из багажника в авоське полдюжины банок тушёнки.

– От нашего стола - вашему столу.

Банки вскрыли, содержимое бросили в картошку - и запахло! И у всех засосало под ложечкой и слюной наполнились рты.

– Дающий вовремя даёт вдвое!

Стало смеркаться. У костра на камнях расселись пятеро - откуда-то взялась девочка Леночка, с косичкой в капюшоне штормовки. Собственно, костровищем и кухней занималась именно она. Кто-то подходил, кто-то присаживался.

– А вы вправду профессор?
– спросила девочка Леночка.

– Немножко. Так уж вышло.

– А знаешь, Михалыч, ты мне сперва не понравился.

– Только без кровопролития!

– Как-то показался чужим, не вписамшись...

– Лодку продырявили, уж извини...

– Ни за что. Не расплатишься.

– Может это компенсирует как-нибудь...
– Михалыч протянул Диме бутылку коньяка.

Дима внимательно её осмотрел, поцокал языком и одобрительно сказал:

– Ереван. Почти литр без малого. Настоящий?

– Я пью. Вроде правильный.

– Посуду сюда!
– призывно махнул рукой Димон.

– Мне чуть-чуть, я за рулём.

– Ночью-то куда поедешь?
– спросила Соня.

Разлили по закоптелым кружкам семилетний янтарь.

– Из дымных кружек дымное питьё

мы пьём за молодое бытие,

не веруя, что может быть кончина.

Бессмертны мы, и нет такой причины,

Чтобы души почувствовать старьё.

– Хороший тост.

И они выпили древнего горного напитка и зажмурили глаза, не закусив, чтоб почувствовать вкус далёких лесов, трав и солнца, в которых вырос дуб, из которого сильные мужчины сделали бочку и заполнили её в давние года очищенным виноградным огнём.

– Лодка - херня, - сказал Александр Моисеевич по-матросски грубо.
– Завтра поутру заклеим. Заплаты есть. Не паруса латать.

– Пройдём на второй, - вдавливая большим пальцем табак в трубку, сказал Юрий Осипович.
– Теперь будем знать, как надо проходить этот водопад.

– На спущенном баллоне - вот бы не подумал, - ухмыльнулся Юра Кукин во все свои рыжие веснушки и прикурил "приму" от тлеющей веточки.
– А чьи это стихи?

Леонид опять виновато пожал плечами.

Откуда прилетела гитара и запелось:

Есть странная печаль в весне первоначальной,

когда последний снег нам бесконечно жаль,

когда в пустых лесах так просто и печально

из дальнего окна доносится рояль...

И искры костра взлетали ввысь и застывали там звёздными скоплениями. И казалось, что и там, рядом с другим солнцем, кто-то сидел у костра и пускал искры в свои небеса. И они, свои и чужие, свивались воедино и порождали ночные созвездия.

И ветер там вершит круженье занавески,

там от движенья нот чуть звякает хрусталь.

Там девочка моя, еще ничья невеста,

Играет, чтоб весну сопровождал рояль.

– Профессор!
– спросила девочка Леночка.
– А что вы преподаёте?

Юра Кукин подёргал её за косицу:

– Не порть песню, мышонок.

И они продолжили разноголосо:

Ребята, нам пора, пока мы не сменили

веселую печаль на черную печаль,

пока своим богам нигде не изменили,

в программах наших судеб передают рояль.

И будет счастье нам, пока легко и смело

та девочка творит над миром пастораль,

пока по всей Земле, во всех ее пределах

из дальнего окна доносится рояль.

– Нет, правда?

– Михалыч знает с полсотни языков, даже шумерский, - гордо ответила за профессора Оня-Офелия.

– Вау!
– воскликнула девочка-мышонок.
– Скажите что-нибудь по-шумерски! Ну, пожалуйста!

– Да чтоб я ни сказал, вы же не поверите. Скажете: "Так и я умею". Да и Офелия преувеличивает сильно.

– Нет, ну, правда...

– Не ломайся, Михалыч, - сказал Юра, - не принято...

– Хорошо. Это молитва или пожелание на одной глиняной табличке. Датируется примерно четвёртым тысячелетием до нашей с вами эры. Можно не верить. Можно принять за тост. По-шумерски.

– Давай, Михалыч. Мы поверим, - Юра затянулся, держа сигарету в кулаке.

Профессор пошевелил кадыком, опустил максимально заднюю часть языка вниз к гортани и горлом произнёс какие-то нездешние хриплые звуки.

Все замолкли.

– А ещё раз...
– попросил Юра Кукин.

И профессор произнёс ещё раз.

– А что это значит?
– распахнув глаза, спросила девочка Леночка.

– Пусть Бог всегда держит твои пятки в своих тёплых руках. Так говорили шесть тысяч лет назад.

Юрий Осипович смышлёно усмехнулся:

– Правильное пожелание, - и красиво пыхнул трубкой.

– Шесть тысяч лет назад...
– задумчиво произнёс Кукин.
– Всё истлело, а слово выжило. Назло материализму.

– Здорово сказано, - одобрил Александр Моисеевич.
– Жаль, Булат не слышит.