Чтение онлайн

– Я думала, что тут шумит, а это ты.

– Нет, это не я, это миксер. Завтра тебе придётся проследить за Миркой.

– Ты же свободен.

– Еду в Бровин. Некому читать культурологию и поэтику прозы в нашем филиале. Вернусь поздно или послезавтра.

– Что за спешка?

– Зачёты на носу, а там эпидемия.

– Обрадовал.

– Пандемия. Пообедайте в городе. На ужин котлеты.

– Почему меня не послали?
– раздражённо спросила Ольга.
– Поэтика - всё-таки моя специальность.

– У тебя ребёнок - пожалели. Они ж не знают, что у Мирки мама - я.

– Культурология - я б что-нибудь наговорила...

– Конечно. Все себя считают специалистами в философии. Футболе. Педагогике. Экономике. И всё это отсутствует в реальной жизни. Гекатомба.

– Машину?..

– Такси возьмёте.

– Ещё и это!
– а сама подумала: "Хотела извиниться, придётся отложить..."

Леонид Михайлович скатал валик из фарша, обвалял его во взбитом яйце и сухарях и положил на сковородку. Сразу заскворчало и вкусно запахло. Пока укладывал остальные, сухарями обсыпал всю столешницу, чем вызвал брезгливую гримасу у Ольги.

– Я уеду рано утром. Извини. Иди отдыхай.

– Ни за что. Дождусь первых результатов. С кедровыми орешками?

Когда дегустация пробной порции закончилась, Ольга подтёрла кусочком хлеба тарелку и чмокнула отца в щетину:

– За твои котлеты я прощаю тебе всё. Езжай. Только букета из вирусов не привози. Не отлечимся.

– Весенний авитаминоз.

Он за час нажарил котлет, начистил картошки и залил её холодной водой - догадаются или сварить или пожарить, после чего вымыл столешницу и подмёл пол на кухне.

Соня ждала его с рюкзаком на плече на обочине. Усевшись на переднее сиденье, спросила:

– Отпустили?

В её интонации что-то проскользнуло насмешливое, и Леонид Михайлович ответил:

– Нет. Из окна сбежал. По связанным простыням. На какой фронт едем?

– В Куреево.

– Это ж в другой области!

– А у вас туда нет пропуска?
– опять насмешливо спросила Соня.

– А что всё-таки там?

Соня прищурилась на восходящее солнце.

– Да не бойтесь, Леонид Михайлович. Вы какой-то напряжённый.

– Уже не боюсь.

– Поверьте, не к родителям. Картофель сажать не будем.

– А что будем?

По однополосному шоссе ехать было часа полтора-два. Выбоины и провалы асфальта создавали естественные российские препятствия. Но, как шутил Леонид Михайлович, машина так и называлась почти по-русски: "ниссан", - в смысле "не боись!", хоть не летала и не прыгала.

Прозрачный весенний лес пестрил набиравшими силу ветками. Даже у ёлок хвоя изменилась с зимнего пепельно-зелёного на весёлый изумрудный цвет. А у сосен стволы избавились от серости и засветились янтарём.

– Жаль запаха не слышно - смолой должно сейчас пахнуть, молодой хвоей...

– Хотите, откроем окна. Погода - как заказывали!

– А почему вы ушли из детсада? Зарплата маленькая?

– Зарплаты там вообще нет. Эти деньги назвать заработком невозможно.

– Бежать...

– Что?

– Сатурн, пожирающий своих детей. Франсиско Гойя.

– Да и ЧП у меня случилось.

– Что такое?

– В такой же майский денёк вывели детей к речке, а они похватали лягушек, головастиков, черепах болотных руками. А потом кто конфетку в рот, кто сухую ягодку шиповника, кто печенюшкой поделился. И через два часа массовый понос у половины садика с температурой - эпидемия сальмонеллёза. У поварихи обморок, её помощница в ступоре, нянечки рыдают от страха... В садике карантин, берут смывы, берут мазки, кухня опечатана, продукты все - на анализ. Отделение инфекции забито. Подняли на ноги даже военврачей - в госпиталь детей отправляли, некуда было класть. Но разобрались - и я чуть под суд не угодила.

– Припоминается эта история. Мы Мирку в другой садик возили. Как тут доглядишь за всеми... За халатность? Хорошо ещё отделалась. А что дети?

– К счастью без последствий. Я, честно говоря, потом долго себе представляла всякие последствия. Если б что-нибудь с кем-нибудь... даже не знаю...

Они замолчали. Соня отвернулась к боковому окну. Она сняла слезинку со щеки и нарисовала на стекле круг.

– Ладно-ладно. Во-первых, время прошло. Во-вторых, все, хвала Богу, здоровы. А в третьих, у меня был совершенно аналогичный случай на педагогической практике. Началась она в сентябре и все классы - и средние, и старшие - отправили на картошку. В моём седьмом классе учились какие-то недоумки полные. Не все, конечно. И мальчишки были умницы, и девчонки... Но выделялся среди них один Суханов Саша. Так он в обеденный перерыв выдернул где-то брюкву или сахарную свёклу и давай её с хрустом жрать. Немытую. Отрезает, подлец, по кусочку и жрёт. Я ему говорю: ты, мол, что делаешь? Тут коровий навоз как удобрение разбрасывают, глистов нахватаешь. Тебе самому не брезгливо? А он нагло в лицо смотрит, тринадцатилетнее животное, ржёт во весь рот, и жрёт. Да и хрен с тобой, думаю, жри, свинья. Не драться ж с ним.

– И что?

– Через три или пять дней гепатит, месяц в школу не ходил. А мне выговор влепили по партийной линии - я ж тогда ж честнейшим коммунистом старался быть. Чуть из универа не попёрли. Так, выходит, мы одинаково с тобой битые. Я через год сам из этой честнейшей партии вышел - как-то вдруг обрыдла она мне. Какие-то знаки сложились в систему... Давай-ка, пока движемся, вернёмся к курсовой.

И они заговорили о нарративе и его отличии от текста. Уточняли формулировки. Давали определения. Разбивали на подглавки и параграфы.

– Вы всё запомните?

– Ну, если забуду, подскажете, надеюсь, - лукаво посмотрела Соня на профессора.

– Тогда вторая глава, - на пару секунд он оторвал взгляд от суровой дороги.

Ему очень хотелось остановить машину, запустить пальцы в её волосы, поцеловать в губы, в глаза, в щёки. Так хотелось, что он замолчал и чуть не въехал левым колесом в промоину.

– Ой, бя-ада!..
– акая, как местные жители, протянул он.

– Чтой-то вы по-турмудски заговорили?

– Что ж, продолжим по-турмудски. Кыкет-иез йыр, - пропел он с тоническим ударением на местном языке.

– О Господи! Вы ещё ко всему и турмудский знаете!

– Мы же здесь живём. Хотя бы "тау" спасибо, "вае" извините знать обязаны. Только не говорите, что вы в шоке.

– Я глубже. А что?

– Сейчас все говорят "в шоке". Прикольно, зачётно, респект. И "вау!" - по любому поводу.

– Ещё появилось новенькое "упс!" И вечное "волнительно".

– Вас тоже раздражает? У Эллочки-людоедки в лексиконе было больше слов. Читали?

– Кино смотрела, - у Леонида Михайловича скорчилась брезгливая рожа.

– Да читала-читала!
– отреагировала на неё Соня весело.
– Я ж всё-таки не до такой степени... филолух. Это я прикалываюсь над вами. А вот вы помните фамилию её мужа-инженера?

– Щукин.

– А имя мадам Грицацуевой?

– Э-э-э... Наталья Крачковская.

– То-то!

– Прикольно. Нет у неё в романе имени. Старгород, улица Плеханова, пятнадцать. Вдова инвалида империалистической войны. Всё. Поймала! Унасекомила профессора!

Оба смеялись, болтали, шутили. Леонид Михайлович сбивался то на "ты", то продолжал на "вы". Почувствовалась близость душ, резонанс, общность - как это выразить? Сухо по-семиотски: тождественная интерпретация одинаковых знаков? Ничего не объясняет - радости в таком определении нет, радуги, солнца. А напряжение, действительно, куда-то ушло. Даже дорога перестала раздражать. Перед торможением у очередной ямы в лобовое стекло ударился шмель.