Чтение онлайн

Я делаю вдох.

Открываю дверь.

—Орабони 3? — раздаётся изнутри детский голос. Удивлённый. Растерянный.

— Это я, — говорю я.

Тишина.

И потом тихо, как будто не верит:

— Сестра?

Я вхожу.

Комната небольшая. На полу разложены свитки, прописи, маленькая чёрная тушечница с разведённой тушью. У окна, на низком табурете, сидит мальчик. Лет десяти. Худой слишком худой. Большие тёмные глаза на бледном лице. Волосы заплетены в одну тонкую косицу мальчики из знатных семей не стригутся до совершеннолетия. На нём простая сераярубаха , как у учёного, и кисть для письма в руке. Над губой у него чернильное пятно.

Он смотрит на меня и в его лице такое… изумление. Такое… что-то.

— Ты пришла, — говорит он.

Голос у него мальчишеский, но звонкий. И тихий.

— Я пришла, — говорю я.

И тогда он встаёт. Откладывает кисть. Делает шаг ко мне осторожно, как будто боится, что я растаю. Останавливается в шаге.

— Ты надолго?

И в этой коротенькой фразе таких много вещей. «Раньше ты приходила и сразу уходила». «Раньше ты на меня сердилась». «Раньше я тебя боялся».

Я смотрю в его глаза. Большие. Тёмные. Чуть прищуренные близоруко, наверное.

И понимаю, что мне сейчас нужно сделать.

Я опускаюсь на колени. Чтобы быть с ним вровень. И раскрываю руки.

— Иди сюда,тонсэн 4, — говорю я.

Он смотрит на меня очень, очень долго.

И потом, как будто прорвало плотину кидается ко мне. Маленькое тёплое тельце, тонкие лопатки под рубашкой, голова, которая упирается мне куда-то в плечо. Он не плачет. Не дрожит. Он просто стоит, прижавшись ко мне, и дышит быстро, прерывисто, как будто давно разучился делать это медленно.

Я обнимаю его.

Я не знаю, что Хварин когда-либо его обнимала. Может, в детстве, до того как умерла мать. Может, никогда. Но сейчас, я обнимаю его. Очень крепко. И гладью по тонкой косичке. И зарываюсь носом в его волосы, они пахнут тушью, бумагой и чем-то детским, я знаю этот запах из дома, у моей подруги младший брат, и от него пахло так же.

— Прости, — шепчу я ему в макушку. — Прости, что не приходила.

Он молчит. Только сильнее прижимается.

— Я теперь буду приходить. Слышишь? Каждый день.

— Правда? — он шепчет в плечо.

— Правда.

— А отец…

— Отцу не скажем.

Он молчит.

Потом очень тихо фыркает. Это смех. Едва заметный.

—Нуна 5, — говорит он. И в его голосе что-то новое, чего, я уверена, в этой комнате не было давно. —Нуна , у тебя на щеке моя тушь.

Я отстраняюсь. Касаюсь щеки там действительно пятно. От его лица.

Я смеюсь.

И он смеётся.

И впервые за весь этот месяц впервые с того утра, как я открыла глаза в чужом теле, я чувствую, что в этом доме есть место, куда я могу возвращаться.

Мы сидим у его столика. Ёнсу оказывается, его так зовут полностью, Ёнсу, показывает мне свои прописи. Он переписывает «Тысячесловие»6. У него красивый почерк тонкий, аккуратный, как ниточки.

— Учитель сказал, что у меня хороший почерк, — говорит он. — Но руки быстро устают.

Я смотрю на его руки. Тонкие пальцы. Под ногтями тушь.

— Ёнсу. Ты много болеешь?

Он пожимает плечами.

— Зимой плохо. Кашель. И слабость.

— А лекарь?

— Приходит. Делает мне отвары. Они горькие.

Я сжимаю губы.

Я не врач. Но я вижу, он бледный, худой, маленький для своего возраста. Это что-то системное. Не просто простуда.

— Послушай, — говорю я. — У меня есть подруга. Её мать целительница. Я попрошу её посмотреть тебя. Если ты не против.

Он смотрит на меня.

—Нуна , — он шепчет, — это не положено. Лекарь у отца лучший в столице. Он сам выбрал. Если он узнает, что приходила другая…

— Не узнает.

— Точно?

— Точно.

Ёнсу думает. Потом кивает.

— Тогда хорошо.

Я улыбаюсь.

И в этот момент в эту самую секунду, я понимаю, что не пойду к госпоже Чан. Не сегодня. Сегодня я останусь тут. С ним. До вечера. Я найду себе циновку у его столика и буду читать ему. Или слушать, как он читает мне. Или просто молчать.

Госпожа Чан подождёт. Она пожилая, она никуда не денется.

А этот мальчик, он, кажется, давно меня ждал.

В сумерках, когда Сори уже трижды заглядывала и трижды уходила, я возвращаюсь в свою комнату.

Голова у меня, будто наполненная ватой. От всего сразу: от чувств, от усталости, от тяжёлой эмоции, что я просидела целый день у мальчика, который, кажется, не верит, что я не исчезну.

Я сажусь у зеркала. Сори за моей спиной начинает распускать мне косу.

—Агасси , — она говорит тихо. — Я рада, что вы пошли к молодому господину.

— Я тоже, — говорю я.

Молчание.

Я смотрю в зеркало. На лицо Хварин. И вдруг впервые я думаю: а что, если она тоже его любила? Настоящая. Та, в чьём теле я живу. Что, если её холодность была просто страх не справиться? Страх отца? Страх показать слабость в доме, где слабость, это смерть?

Я не узнаю.

Но почему-то тут, перед зеркалом, с её лицом и её волосами, я чувствую, что должна за неё что-то сделать. Хотя бы это.

— Сори, — говорю я. — Завтра я отправлю Суён записку. Попрошу её приехать. И попрошу взять с собой лекарства, что-нибудь укрепляющее. Для Ёнсу.

— Я отправлю записку утром,агасси .

— Спасибо.

Сори заплетает мне волосы в спальную косу мягкую, не тугую. Касается моих плеч еле заметно. Уходит.

Я ложусь.

И впервые за три ночи засыпаю быстро. Без снов. Без эшафота.

С запахом туши на щеке.

___

1Сонби — конфуцианский учёный, представитель образованного сословия в эпоху Чосон. Сонби посвящали жизнь науке и государственной службе. 2Кибан — заведение, где работаликисэн (артистки и спутницы знати). Аналог чайных домов или гэйша-окия в Японии. 3Орабони — обращение младшего брата к старшей сестре. 4Тонсэн — обращение к младшему брату или младшей сестре. 5Нуна — обращение младшего брата к старшей сестре, более ласковое и неформальное. 6 «Тысячесловие» (???)— классический китайский текст из тысячи иероглифов, использовался как пропись для обучения детей грамоте в Корее эпохи Чосон.