Чтение онлайн

7 глава

Суён приезжает на следующий день рано утром, ещё до часа Дракона1. С маленьким лаковым ящичком, в котором травы, мази и крошечные фарфоровые баночки с непонятным мне содержимым.

Сори ведёт её ко мне в комнату. Суён садится напротив, ставит ящичек на пол, смотрит на меня внимательно.

— Хварин. Что у тебя?

— У меня ничего. У брата.

И я рассказываю. Про Ёнсу. Про худенькие плечи. Про зимний кашель. Про то, что лекарь у отца «лучший», но мальчику не становится лучше. Про то, что я хочу, чтобы Суён посмотрела его тихо, без шума, как подруга.

Суён слушает. И когда я заканчиваю, она долго молчит.

— Хварин, — говорит она наконец. — Это серьёзно. Если кто-то узнает, что я простая лекарка посмотрела ребёнка из дома министра, причём в обход их собственного лекаря…

— Не узнают.

— Если узнают.

— Сун. — Я смотрю ей в глаза. — Я отвечаю. Своей головой. Если что-то пойдёт не так, я скажу, что заставила тебя. Тебя не тронут.

Она смотрит на меня.

И кивает.

— Веди.

Мы идём в восточное крыло.

Ёнсу, оказывается, уже встал. Сидит у столика, уже за прописями. Когда я открываю дверь поднимает глаза, видит меня, улыбается. Видит Суён за моей спиной улыбка становится испуганной.

—Нуна ?

— Это моя подруга, Ёнсу. Госпожа Чхве. Я тебе говорила.

Он смотрит на Суён. Суён смотрит на него. Опускается на колени не у двери, как положено гостье, а сразу подходит к нему, как будто он маленький пациент, а не молодой господин.

— Здравствуй, Ёнсу, — говорит она просто. — Я Сун. Сестра попросила меня посмотреть тебя. Можно?

Он медленно кивает.

Суён работает быстро. Слушает его дыхание приложив ухо к спине. Берёт пульс нащупывает на запястье, потом на шее. Смотрит в глаза, заглядывает в горло, проверяет язык. Спрашивает, что он ел вчера, позавчера. Спит ли спокойно. Болят ли по утрам колени.

Ёнсу отвечает тихо, серьёзно. Он, кажется, удивлён, но не сопротивляется.

Когда Суён заканчивает, она садится напротив него на колени. Серьёзно. Как взрослого.

— Ёнсу, — говорит она. — У тебя нет ничего страшного. Слышишь? Ничего страшного. У тебя слабые лёгкие, и тебе нужно укреплять кровь. Это лечится. Это не быстро. Но лечится.

Он смотрит на неё.

— Правда?

— Правда.

— А лекарь у отца говорит, что я «слабый и таким буду».

Суён сжимает губы.

— Лекари бывают разные, — говорит она ровно. — Я бы тебе советовала пить мои отвары, а не его. Но это решать сестре.

Я киваю.

— Решено. Сун, оставь, что нужно. Сори будет давать.

— Хорошо.

Суён достаёт из ящичка несколько маленьких бумажных пакетов с травами. Объясняет Сори каким образом, сколько раз в день, как заваривать. Сори запоминает с первого раза. Ёнсу слушает.

Когда мы выходим из его павильона, я останавливаюсь во дворе. Под одинокой сосной.

— Сун.

— Да?

— Спасибо.

Она смотрит на меня. И впервые с того момента, как я её встретила, её глаза становятся очень тёплыми.

— Хварин. — Она берёт меня за руку. — Я не знаю, кем ты была раньше. Но сейчас я тебя люблю.

И уходит.

А я стою под сосной, во дворе восточного павильона и не знаю, что мне делать с этим словом.

Любит.

Простая девушка, которая в дораме должна была меня ненавидеть.

Сказала мне любит.

Я зажмуриваюсь. Сильно. Так, чтобы не пустить слёзы.

В тот же вечер после ужина, в час, когда ставни закрывают на ночь, я иду к госпоже Чан.

Северный павильон у пруда красивее, чем восточный. Дорожка к нему вымощена ровно. У входа две маленькие кадки с уже зацветающими сливами. Бумагаханджи на двери чистая, без надрывов.

Сори объявляет меня. Слышится ответ глухой женский голос:

— Пусть войдёт.

Я вхожу.

Комната обставлена скромно, но дорого. Низкий лаковый столик. Подушка. Письменные принадлежности. На стенах два свитка с каллиграфией. У дальней стены ширма с журавлями.

Женщина сидит на подушке. В серомханбоке траурный полутон, тётка Хварин вдовствует уже два года. Возраст лет пятьдесят. Очень худая. Очень прямая. Лицо узкое, белое, в мелких морщинках. Глаза тёмные, очень внимательные. Волосы седые, гладко зачёсанные, собранные в строгий пучок.

Она смотрит на меня.

И на одну долю секунды в её глазах что-то проблёскивает. Что-то, чего я не могу разобрать. Как будто… узнавание? Удивление? Или просто игра света от свечи?

— Хварин, — говорит она. — Какая неожиданность.

— Тётушка. — Я кланяюсь. — Простите, что давно не навещала.

— Садись.

Я сажусь напротив неё.

Слуга, её собственный, я никогда раньше его не видела приносит чай. Госпожа Чан наливает сама. Передаёт мне чашку. Очень изящным движением, очень аккуратно. У неё руки длинные, тонкие, с тонкими венами. На правой тяжёлое серебряное кольцо.

— Как ты живёшь, дитя? — спрашивает она.

— Хорошо, тётушка. А вы?

— Старая я, дитя. Хожу понемногу. Молюсь. Читаю.

Мы пьём чай.

Я смотрю на неё внимательно. Я ищу. Я не знаю, что я ищу какой-то знак, какую-то фальшь, что-то, что выдало бы её.

Она держится безупречно.

И вот тут, мне это и странно.

Где гнев на меня за то, что не приходила два года? Где недовольство? Где упрёки? Тётка пожилая, вдова, одинокая, она должна была бы хоть как-то меня попрекнуть. А она спокойна. Гладкая, как этот шёлк еёчхима . Без единой складочки.

Это нерастёрта подушка. Это слишком ровно.

— Тётушка, — говорю я. — А вы давно не выходите из дома?

— Давно, дитя. Не люблю шум.

— И в дворце не бываете?

— Не бываю. А зачем мне? Я старая.

Я киваю.

— А я недавно была. В дворце. На банкете у вдовствующей королевы.

— Я слышала. — Она поднимает глаза. — Что ты, говорят, поступила благородно.

— Слышали?

— У меня свои люди, дитя.

И вот это, это меня и кольнуло.

«У меня свои люди».

Не «слуги принесли весть». Не «брат-министр сказал». «У меня свои».

— А ваши люди, тётушка, — я говорю это лёгко, будто шутя, — что они ещё рассказывают?