Чтение онлайн

И если есть на свете справедливость хоть какая-нибудь, хоть в этом сказочном мире, хоть в моём, она дойдёт.

Она должна дойти.

1Тэби (??) вдовствующая королева, мать или вдова покойного короля. Обладала огромным неформальным влиянием при дворе, особенно при слабом или больном правящем короле.

23 глава

Хон Чжиа приходит за день до казни. Ночью.

Я не слышу, как открывается решётка. Я просто вдруг чувствую в камере кто-то есть. Открываю глаза. И вижу её сидящую напротив, на корточках, в своей серой одежде шаманки, с белой маской на лице. В руках у неё маленький масляный светильник. Жёлтый огонёк дрожит между нами, отбрасывая тени на стены.

— Стража? — спрашиваю я хрипло.

— Спит. — Голос из-под маски ровный, тихий. — Я шаманка, девочка. Мне открыты двери, которые закрыты другим. Я пришла «изгнать злого духа из смертницы перед казнью». Так положено, чтобы преступница не вернулась мстить после смерти. Стража рада, что не надо смотреть. Они боятся меня больше, чем тебя.

Она ставит светильник на пол между нами.

— Я пришла предложить тебе жизнь, — говорит она.

Я молчу. Жду.

— Завтра на рассвете тебя поведут на площадь, — говорит Хон Чжиа. — Ты это знаешь. И ты, должно быть, надеешься на спасение на принца, на свою подружку-травницу, на чудо. Я скажу тебе честно, без жалости, потому что жалость тебе сейчас ни к чему: на чудо не надейся. Принц под домашним арестом король запер его, чтобы не мешал казни. Твоя травница… — она чуть качает головой. — Девочка с куском нефрита против первого министра державы. Ты сама-то веришь?

— Верю, — говорю я.

— Зря. — Она снимает маску. И снова, это усталое, немолодое, человеческое лицо, и глаза старше лица. — Но я пришла не отнимать у тебя надежду. Я пришла дать тебе настоящий выход. Не «может быть». А наверняка. Слушай.

Она наклоняется ближе. Огонёк светильника дрожит.

— Я владею обрядом, — говорит она тихо. — Старым. Тёмным. Обрядом обмена. Я могу, этой ночью, прямо здесь поменять нас местами. Твою душу в моё тело. Мою в твоё. Утром из этой камеры выйдет шаманка Хон Чжиа и стража её выпустит, потому что шаманке здесь делать больше нечего. А на эшафот поведут Ён Хварин и казнят. Но в теле Хварин к тому времени буду уже я. А ты, ты в моём теле выйдешь отсюда на свободу. Живая. Понимаешь? Живая.

Я смотрю на неё.

— Вы предлагаете мне, — медленно говорю я, — занять ваше тело. А самой лечь под меч в моём.

— Да.

— Зачем? — Я не понимаю. — Зачем вам это? Вы хотите домой, к дочери. А так, вы умрёте. В моём теле, на моей площади. Какой вам в этом смысл?

Хон Чжиа улыбается. Тонко. Горько.

— А кто сказал, что я собираюсь умирать? — говорит она. — Подумай, девочка. Ты умная, я знаю. Подумай, что будет завтра на площади.

И я думаю.

И медленно, холодно понимаю.

— Переворот, — говорю я. — Завтра мой отец поднимет войска. По канону, он использует мою казнь как повод. «Спасает дочь», врывается с мятежниками, захватывает власть. Если всё пойдёт по плану отца, он остановит казнь сам. И «спасёт» Хварин. Свою дочь. — Я смотрю на Чжиа. — То есть, вас. В её теле.

— Умница, — тихо говорит Хон Чжиа. — Вот именно. Если твой отец победит, а у него большие шансы, — то Хварин не казнят. Её спасёт отец-победитель и сделает сестрой регента. А может, и принцессой, он метит высоко. И в этом теле, при этой власти, у самого трона, — я смогу наконец спокойно искать дорогу домой. Сколько угодно лет. С деньгами, с властью, с защитой. А ты, ты будешь свободной шаманкой. Тоже живой. Тоже с возможностью искать свою дверь. Я не обманываю тебя, девочка. Я предлагаю честный обмен. Обе живём. Обе ищем выход. Просто меняемся ставками.

Я молчу долго.

Потому что, это и вправду выход. Настоящий. Я останусь жива. Я не лягу под меч. Я смогу искать дорогу домой в другом теле, но живая.

А цена…

Я отдам Чжиа тело Хварин. Имя Хварин. Лицо Хварин.

И вместе с ними, Ёнсу, который держит меня за руку во сне и думает, что это его сестра. Суён, которая идёт сейчас через весь город спасать меня и спасёт не меня, а Чжиа в моём обличье. Сори, которая стережёт мою дверь. И, его. И Хвана. Который сказал «я хочу узнать вас настоящую». Который будет любить женщину с моим лицом не зная, что меня там больше нет. Который однажды обнимет Чжиа думая, что обнимает ту, ради кого лез через стену с рваной раной.

Я отдам всех, кого полюбила, самозванке. И уйду чужой, безликой, безымянной искать дверь, которой, может, и нет.

— Нет, — говорю я.

Хон Чжиа замирает.

— Что?

— Нет, — повторяю я твёрже. — Я не согласна.

— Девочка. — В её голосе впервые что-то живое, почти растерянное. — Ты понимаешь, что отказываешься? Это жизнь. Гарантированная. Против меча на рассвете. Ты выбираешь меч?

— Я выбираю быть собой, — говорю я. И сама удивляюсь, как ясно, как спокойно звучит мой голос. — До конца. Слышите? Я не отдам своё лицо чужой. Я не позволю вам обнимать тех, кого люблю я. Я не дам им думать, что спасли меня, — когда спасут вас. Лучше я умру Алиной, чем выживу никем.

— Это гордыня, — резко говорит Чжиа. — Это глупая, детская гордыня. Ты умрёшь из-за неё. По-настоящему. Совсем.

— Может быть. — Я смотрю ей в глаза. — Но это будет моя смерть. Моя, а не вами украденная жизнь. Я пришла в этот мир случайно. Я наделала здесь много всего спасла Суён, согрела Ёнсу, полюбила принца, сломала проклятую историю. И если за это надо умереть, я умру. Как я. Не прячась в чужом теле. Не убегая. Лицом к лицу. Я хочу прожить этот финал сама, Хон Чжиа. До последней секунды. Своими глазами. Своим сердцем. Какой бы он ни был.

Долгая тишина.

Светильник дрожит между нами.

И вдруг, Хон Чжиа делает то, чего я не ждала.

Она опускает голову. И очень тихо говорит:

— Восемь лет назад я бы сделала то же самое.

Я молчу.

— Восемь лет назад, — повторяет она, не поднимая глаз, — я была как ты. Я бы тоже не отдала своё лицо. Я бы тоже выбрала меч, лишь бы остаться собой. — Она поднимает на меня глаза, и в них что-то, чего я не видела раньше. Не голод. Не расчёт. Усталость. Бесконечная, выцветшая, человеческая усталость. — А потом прошло восемь лет. И гордыня стёрлась. И «быть собой» перестало что-то значить, потому что той «себя», которой я была, давно нет, она растворилась в этом теле, в этих годах, в этом одиночестве. И осталось только одно желание. Тупое, голое, звериное. Домой. К дочери. Любой ценой. Любым телом. Хоть шаманкой, хоть нищенкой, хоть кем только бы домой.

Она встаёт. Медленно. Берёт маску.

— Ты ещё не дошла до этого, — говорит она. — Тебе ещё есть что терять, и поэтому ты можешь позволить себе гордость. Завидую тебе, девочка. Правда. У тебя ещё есть лицо, которое ты не хочешь отдавать. У меня его давно нет.

Она надевает маску. Поворачивается к решётке.

— Хон Чжиа, — говорю я ей в спину. — Подождите. Скажите мне одну вещь.

Она останавливается.

— Когда вы предлагали обмен, — говорю я, — вы сказали поменять наши души местами. Но в этом теле, — я кладу ладонь себе на грудь, — есть ещё кто-то. Настоящая Хварин. Её душа. Я чувствую её иногда глубоко, на самом дне, как спящую. Что с ней? При обмене, куда делась бы она?

Хон Чжиа долго молчит.

— Ты её чувствуешь? — говорит она наконец. Тихо. И в её голосе что-то новое. Настороженность. — Спящую хозяйку тела? Ты правда её чувствуешь?

— Иногда. Как будто кто-то спит очень глубоко. И во сне слушает.

— Это плохо, — бормочет Чжиа, больше себе, чем мне. — Или хорошо. Не знаю. За восемь лет я ни разу не встречала, чтобы душа изгнанного тела не растворилась, а спала. Это редкость. Это… — Она качает головой. — Это значит, девочка, что вы с ней связаны крепче, чем бывает обычно. Что она пустила тебя к себе. Не отдала тело, а пустила. Как гостью. — Она смотрит на меня через прорези маски. — Берегись этого. И может быть надейся на это. Я сама не знаю, что из этого выйдет. За гранью бывают вещи, которых не знает никто. Даже я.