Чтение онлайн

– Но потом ты понял, что большинство людей вообще не имеет в голове мыслей?

– Потом я понял, что это чересчур схематично для реальной жизни.

– Я так и сказал.

– Как у тебя с издательствами?

– Буквально пару недель назад договорился об издании моего полного собрания сочинений в Издательском Доме "Сожги и Забудь". А у тебя есть чем похвалиться?

– Кроме гранта на издание книги от фонда "Забвение", пожалуй, что нет.

– Это фонд для молодых и талантливых авторов?

– Да. Жесткий отбор и все дела.

– А мне еще обещали вручить Пулитцеровскую премию.

– Обещали?

– Да.

– Нескромно признаваться в таких вещах.

– Я всегда был противником ложной скромности, особенно если учесть, что применительно ко мне любая скромность является ложной.

Тэвери произносил все это так, будто в его гениальности дозволено сомневаться только ему одному - и ему это шло. Каждый чувствует себя главным героем жизни. Какая же это верная мысль, жаль, я не помню у кого ее прочитал. Главное, не сотворить себе кумира из себя самого - соблазн велик. Надеюсь, мы избежим этого. Писать надо так, словно ты уже великий писатель, - во всем остальном твоим величием станет скромность.

Грейсон-стрит под нашими ногами растеклась в площадь Грейсон-сквер, окруженную круговым движением и скелетом живой изгороди. Когда-то концентрические цветочные круги сходились к центру голубым, фиолетовым, розовым, красным - и из самого яблочка всем лицом и душой к небу устремлялась девушка, руки на отлете - словно парящая нимфа. Но цветы завяли и девушка погрустнела, поблекла ее бронзовая стать и глаза прикрылись в мечтательном сне. До новой весны.

Дальше улица, сменив имя и нацепив накладные усы, стала выдавать себя за модный проспект из двух зеркальных половинок, где булочная отражается разделительной полосой в аптеку, а магазин зонтов превращается в захудалое книжное кафе. Вдалеке виднелся квадратный столб старой ратушы с голубовато-зеленой башенкой наверху, извилина дорожной развязки, с определенного угла преломляющаяся в лист Мёбиуса, а под ней вход в метро с золотым, тихим, примерным львом у двери.

Сквозь пыльную витрину книжного кафе, раскрыв объятия, на нас призывно взирали книги всевозможных возрастов и телосложений, белые и атласные, пожелтевшие и шершавые от въевшейся пыли.

– Зайдем?

– Да - идем.

Деревянная дверь закрылась за нами со старым дребезжащим звуком - стекла в ней ходили ходуном. Внутри всё было давнишнее и пошарпанное, и почти никакого пластика, все из дерева, в самых ходовых местах истертого неустанным человеческим движением. Диванчики, обычно разделенные полками с книгами, сейчас стояли все вместе полукругом, как бы напирая на одинокий столик, за которым сидел старый лохмач с сигаретой в углу рта и в черном пиджаке. Вокруг него суетились две девушки, чуть поодаль мужчина настраивал камеру на штативе. Две немолодые женщины сидели на самом ближнем диване, а один мужчина - на самом дальнем, развалившись и раскинув руки.

Полки с книгами были составлены в дальний угол, образуя закоулок. Налив чаю, мы прошли туда и устроились за длинной стойкой, идущей вдоль всего окна, перед нами на витрине лежали всевозможные раскрытые книги, покрытые слоем пыли. Не глядя на нас, за окном проходили редкие люди, а мужчина на дальнем диване - единственный, кто мог нас видеть - кажется, заснул.

Тэвери взял с витрины книгу в красной обложке и стал задумчиво листать ее,

выхватывая случайные фразы со страниц: Уилер выглядел подтянутым в этом-то и беда бросил ему Аллан теплая волна благодарности Флетч тряхнул головой голова стукнулась о стену день вновь занимался прекрасный марионетки без души и чувств не успел он произнести что же делать дальше время от времени Адель останавливалась и прислушивалась надо только любить.

Есть такие люди, которые читают много, но, что называется, не в коня корм - они не выносят ничего даже из тех хороших книг, которые им попадаются. А есть такие, как Тэвери. Он читает всё - и из всего извлекает для себя пользу, хотя бы крупицу, и даже самые отвратные книги перевариваются им без какого-либо вреда. Я к такому не способен. Стоит мне заподозрить писателя в слабости, в том, что он водит меня за нос, прикидываясь глубокомысленным мастером, - я начиню самой кожей ощущать его дурное влияние и уже не могу держать в руках книгу.

На стене над нами висела большая картина, изображавшая будущее: возвышающиеся над облаками здания, огни, башни, летающие машины, холодные цвета, футуристичный дизайн - масштабный, стреловидный, сложный, предполагающий в себе тайную цель. Каким же ничтожеством будет там человек?

Сквозь книжные полки, разрезая воздух, до нас стал доноситься звонкий и сладкий женский голос, словно разговаривало сгущенное молоко из детского мультфильма.

– Добрый день всем, кто нас смотрит, добрый день, Альфред.

– Добрый день.

– Позвольте представить вас для наших телезрителей. Если кто-то не узнал, то в гостях у нас сегодня Альфред Вуден - известный писатель и сценарист. Совсем скоро начнется презентация вашей новой книги, самые преданные поклонники уже подошли, но о книге мы поговорим чуть позже, а пока я бы хотела, чтобы вы ответили на некоторые вопросы для зрителей нашей передачи. Когда вы решили стать писателем и что вас сподвигло на это?

– Не было какого-то момента, когда я вот прямо так взял и решил. Это произошло само собой, как-то незаметно и исподволь, но, мне кажется, истоки этого берут свое начало в моем далеком отрочестве. Еще будучи школьником и читая биографии великих писателей, я удивлялся и завидовал, что буквально через одного им удается на старости лет кадрить совсем молоденьких, красивых девушек. Да что там говорить, если верить биографическим статьям в энциклопедиях, девушки буквально вешаются на шею престарелым, известным писателям. И вот я - престарелый, известный писатель - и где же все эти молоденькие, восторженные девушки? Одним словом, если вы тоже что-то пишете с прицелом на это, то бросайте, это не работает. Видимо, нужно быть очень хорошим писателем, а это сложно.

Голос Вудена то усиливался, словно он поднимался по лестнице из подвала, то вдруг начинал затухать, становясь все тише и тише, так что мы уже не могли ничего разобрать. Какие-то его ответы мы слышали обрывками, другие додумывали по созвучию звуков, третьи не слышали вовсе, и тогда отвечали за него. Время от времени девушка просила его говорить громче, тогда он вспыхивал на несколько предложений, но потом вновь угасал, издавая невнятное, трепещущее на ветру бормотанье.

– Когда я еще не был популярен, то втайне мечтал о том, как знакомые будут просить меня подписать им книжки, и я буду им подписывать - широким росчерком в конце. И даже без скрытого чувства превосходства! Скорее, со скромным достоинством. Но ничего этого тоже не было, никто из знакомых не просил у меня ничего подписать. Лишь однажды, на очередной презентации в книжном магазине, ко мне среди других людей подошла подписать книгу моя однокурсница. И всё произошло так буднично - я просто подписал ей книгу, не испытав и сотой доли тех чувств, к которым когда-то себя готовил. Так что это всё тоже ерунда.

– А как отличить хорошего писателя от плохого, когда они еще не дифференцировались на хорошего и плохого, пока они еще варятся вместе в какой-нибудь литературной тусовке?

– При личном знакомстве это видно. Талант - сияющая ваза...

– Что?

– Ваза? В глазах, может быть? Талант, сияющий в глазах?

Чари взглянул на меня, сдвинул брови, выражение его четко очерченного лица приняло стремительное выражение, всем своим видом он стал похож на пролетарского поэта во время неистового уличного чтения. За окном прогремел гром.

– В великого писателя, когда вы его видите вот так, рядом, вы влюбляетесь. Вы не можете не влюбится! Даже если вы его не любили до этого, вы меняете свою религию и начинаете таскаться за ним, прощать ему всё и сиять от знакомства с ним! И это главный признак великого писателя. Хорошего - нет. Хороший писатель - еще хуже, чем плохой. Самое плохое, что я могу представить для себя, это то, что меня будут называть хорошим писателем - нет худшего определения! И если о наличии таланта еще можно спорить, то гениальность неоспорима. Я бы сравнил талант со способностью видеть сквозь толщу воды. Каждый человек видит на какую-то свою глубину, и думает, что видит до дна, что в конце его взора дно. А гений видит, что дна - нет! Великий писатель - это не цель, это побочный эффект, возникающий вследствие величия самого человека. Всегда сначала - великий человек, а только потом - великий писатель! И степень величия определяется строгостью к себе, чем требовательнее к себе человек, тем он лучше и как человек, и как писатель!