Чтение онлайн

А вот и ты, полосатик. Смотришь на меня. Есть хочешь. Я тоже. Какой же ты писклявый. Купить тебе пирожок? Куплю два пирожка. Половинку тебе и полтора мне. Нам с тобой все равно придется подождать. Но я привык ждать. Я всегда жду. Милости.

– Ц-ц-ц-ц, ты, кажется, еще больше похудел, даже штаны спадают.

Руби обычно цокает языком с таким выражением, словно показывает язык. Но изредка еще качает головой, мол, ц-ц-ц, ну как же так?

– Совсем нет, просто побрился, наверное.

Тэвери провел рукой по подбородку с мягкими короткими волосками. Через секунду, глядя на его невинное лицо, мы с Руби расхохотались.

– Ну что, куда идем, в Макдак?

– На кладбище фигур.

– Когда я ем в Макдаке, то чувствую себя рабом капитализма. Когда что-нибудь покупаю - рабом консюмеризма. А когда иду на работу - рабом идиотизма.

– С древних времен рабство стало гораздо более жестоким и изощренным.

Мы направлялись к белому в красную полоску зданию, из которого торчали две золотистые булавки. А навстречу нам двигался растрепанный и грязный огромный человек с бородой и длинными, спутанными волосами. Он оглядывался по сторонам и беззвучно артикулировал. Грязное серое пальто распахивало на ветру.

– Ребята, вы не видели котенка, такого полосатого, дымчатого?

– Нет, не видели.

– Эх, убежал. Задавит кто-нибудь, жалко. Кс-кс-кс.

Он прошел дальше по мосту, Тэвери оглянулся ему вслед.

– А вот и свободный человек.

– С древних времен свобода не сильно изменилась.

– У бездомных всегда самые умные собаки и кошки, сколько раз замечала, тяжело встречать таких людей, недавно шла и видела, как иммигранты стирают под мостом в реке свою единственную одежду, потом одевают ее и идут, и она сохнет прямо на них, а капельки стекают на обувь или босые ноги.

Они пошли обедать. Пойдем и мы с тобой. Не бойся. Вцепился. Полезай запазуху. Совсем еще ничего не видел и не знаешь. Я тоже никогда не выезжал из нашего города. Но когда-нибудь уеду. Я много знаю о других городах. Они все похожи друг на друга. Отличаются только памятники. Я уже скопил денег. Тебе хватило бы на всю жизнь. Но к путешествию надо подготовиться. Купить нож, большие ботинки. Рюкзак. Я очень много знаю о путешествиях. А еще я умею представлять четырехмерные фигуры. Но ты ничего не знаешь про это.

– Два пирожка с мясом.

Поддерживая ногой сумочку и утрамбовывая в нее свою вечную книгу, Руби прошла в дверь, которую придерживал Тэвери. О, эта Книга! На ней нет обложки и страницы не закреплены. Они изрядно потрепались и, кажется, уже все перепутались. Изначально, читая ее, Руби пыталась учить русский язык. Кое-какие успехи в этом у нее были, но сейчас уже книга утратила свое название и стала просто Книгой. Руби делает на полях какие-то свои записки, памятки, с книгой никак не связанные. Уже не представляю ее без этих топорщащихся листов, скрепленных резинкой для волос. Конечно, очень забавная записная книжка.

– Ну что за толпеж!
– возмущался кто-то тонким голосом впереди нас. Толпеж и пиздеж окружали нас со всех сторон, а мы, вслед за Руби, пританцовывали под you spin me right round. Мне кажется, когда я танцую, число незабитых пенальти, застуканных любовников и птенцов, выпавших из гнезда, удваивается. А Руби говорит, что нет людей, которые плохо танцуют, есть люди, к которым сложно подобрать музыку.

Мы прошли к столикам и Тэвери начал рассказывать историю.

– Как-то раз я обедал в одной маленькой Макдачке около метро. Все места были заняты, к моему столику подошел мужчина и попросился ко мне, я, конечно же, был не против. Я спросил, что он больше всего любит в Макдаке, рассказал ему о своих пристрастиях, у нас завязался легкий, непринужденный разговор, человек оказался отзывчивый и общительный. Оказывается, он получал визу в визовом центре неподалеку и теперь зашел поесть. Вот так мы разговаривали, я закончил есть первый, пошел отнести свой поднос и, обходя столик, заметил, как из кармана куртки моего собеседника, которая висит на спинке стула, торчит краешек кошелька. И дальше наступило какое-то помутнение, пелена застлала мои глаза. Я сбросил с подноса мусор в контейнер, положил чистый поднос наверх, на другие подносы, и, возвращаясь по тому же пути, не смог не взять из кармана кошелек - именно потому, что у нас вышел такой милый разговор. Ведь все великие грабители всегда ласковы и милы со своей жертвой, они обольстительны, и я был в тот час обольстителен, и я же был велик. Просиди мы всю еду молча, я бы и не подумал взять что-либо у него. Каково же было мое удивление, когда выйдя из Макдака и проверяя карманы, я не обнаружил своего кошелька, который лежал во внутреннем кармане куртки, которая висела точно так же на спинке стула. Войдя обратно, я подошел к нашему столу, мой случайный собеседник посмотрел на меня с иронической улыбкой, словно признав во мне своего, и протянул мне мой кошелек. Я отдал ему его, и мы расстались.

Потом начался разговор о насущном, а мне захотелось в туалет.

Как-то раз у нас в школе проводили показательный урок физики. Все, даже двоечники, получили задания, чтобы выучить и рассказать на уроке. И вот под пристальным взглядом учителей из других школ идеальные ученики начали выходить и декламировать законы и теоремы. Но одного из учеников ждала неожиданность - вопрос не по сценарию. "Какая ошибка была в книге человек-невидимка?" - спросил учитель. После некоторых уточнений, выяснилось, что речь идет об излишней прозрачности человека-невидимки. Чтобы видеть, человеческий глаз должен поглощать свет, а не пропускать его насквозь. Выходит, что человек-нивидимка должен быть слепым. Но, возможно, он был слепым только в видимом диапазоне света, а в ультрафиолете или инфракрасном диапазоне видел и мог передвигаться без особенных трудностей, только цвета не различал.

Но в человеке-невидимке меня гораздо больше интересует другой вопрос. Когда он ел, еда сначала была видимой, а потом переваривалась и становилась невидимой. А как обстояло дело с фекалиями? Ведь когда он сходит в туалет, ничего же не видно. И что происходит дальше? Становится это всё со временем видимым или нет? Если выражаться физическим языком, я бы назвал это проблемой невидимых какашек второго рода. Что касается проблемы невидимых какашек первого рода, то она известна с незапамятных времен, но до сих пор не решена. Это когда люди, сходив в туалет, вдруг начинают считать свои какашки невидимыми, хотя они таковыми не являются.

Сидят там теперь, жуют. И ты жуй. Накинулся. Непонятно, кто кого ест. Пирожки едят котят. Оттого и с мясом. В Макдональдсе вкусно. Люблю картошку и молочные коктейли. Но все как будто не смотрят на тебя, а на самом деле смотрят. И хихикают. И хахакают. Поэтому я хожу, когда никого нет.

А если взять и отравить еду во всех Макдональдсах во всем мире. Представляешь, как это будет! Целый зал, огромный. И все люди за столами мертвые. Повалились кто как. Кто-то на пол. И таких залов миллион. А работники стоят и смотрят. Не двигаются. А все умерли. Все. В такой Макдональдс я бы пошел.

только в одиночестве можно до тонкости, до глубины, до каждого нервного окончания прочувствовать, провкуствовать гамбургер, и нет лучшего места для этого действа, чем переполненный Макдональдс, если вы пришли в него одни, кажется, что все вокруг массовка, фокус на вас, а вы приоткрыли рот, и медленно, кинематографично, изогнутой рукой перемещаете бургер в пространстве, прикрываете глаза

и вот оно

нахлынуло

аж челюсти сводит, как от поцелуя

поцелуй с гамбургером

фу

Люблю переулки. В переулках никого нет. Можно спрятаться и смотреть. Ну что, все подобрал? Иди сюда, полосатик. Никто тебя не пожалеет, кроме меня. Никто не пожалеет. Никто не пожалеет. Никто не пожжжалеет. Мяухрррясчш. Вот так. Так лучше. Я знаю. Так для всех лучше. Ааааа! Это ты! Опять ты. Спряталась в котенка. Я же убил тебя. Нееет. Не укусишь. Не догонишь. Не вселишься в меня. Где ты? Где?

Я крутился по сторонам. Но никого не было. Зачем я побежал из переулка? Все смотрят теперь. Что тебе, что смотришь? Пальто напялил, можно пялиться теперь? Надо идти, куда-нибудь. Какая у нее пасть. Какие зубы. В слюнях. Кровь на руке. Поцарапала мне руку, гадина. Косматая гадина.