Чтение онлайн

– Да и лицо у него лошадиное, как у Пастернака. Мое альтер-эго недавно заметило, что фамилии этих русских поэтов: Пастернак, Бродский, Мандельштам, Бальмонт, - звучат даже лучше и красивее, чем сами их стихи.

– Нам уже пора идти.

– Да и нам тоже, или я сейчас кого-нибудь съем. Ох, сейчас закажу креветок! Какие же эти штуки вкусные, их, наверное, даже Гитлер любил. Ну, еще увидимся, пока-пока.

Расходятся. Заметили меня, но это ничего. Ничего уже не изменит.

И теперь я знаю! Я знаю, как. Ты никогда меня не бросаешь! Спасибо! Спасибо! Спасибо! Тебе!

Пусть думают, что я роюсь в мусоре. Это все равно. Так даже лучше. Я же дурачок. Рыться в мусоре. Это для меня.

Мы проводили Руби до работы и долго прощались. Договорились вечером снова ее встретить и пойти гулять все вместе, если позволит погода. А если нет, то поедем к ним и весь вечер будем сидеть за чаем и рассказывать истории под стук дождя. А может быть, что-нибудь почитаем, или посмотрим. Вечера созидания нужно чередовать с вечерами потребления.

Когда мы с Руби были маленькими, то часто ходили летом в парк, покупали сахарную вату, садились в нашу любимую желтую кабинку старого колеса обозрения и медленно поднимались к небу, поедая по дороге его маленькие ванильные кусочки. Мне кажется, с тех пор у нас с Руби какое-то чувство друг друга, даже на расстоянии, когда, как сейчас, вновь наступает разлука -

черная птица на проводах, и сразу чувствуешь вселенную внутри себя и себя внутри вселенной. И ее реликтовый холодок. Прощаясь, мы с Руби едва заметно коснулись руками - увидели в одном старом кино - и теперь это наш знак. Он означает, что все хорошо.

Руби отпросилась сегодня пораньше, и мы увидимся совсем скоро. Сколько несвободы в этом слове - отпроситься. Человек взрослеет только тогда, когда перестает отпрашиваться. А мы все еще малые дети - с игрушками, мечтами, невидимыми друзьями и фантиками вместо денег. Но не думаю, что это плохо.

Мы с Тэвери, снова поддавшись внутреннему чувству направления, шли куда-то вдоль магазина "Мужские костюмы". Из витрины сквозь нас смотрели нарядные безликие манекены - символ этого города, все как на подбор - приторно гладкие, и чистота обуви как проявление чистоты души.

– Что будем делать?

– Можно гулять, удивляться, как забавно выглядит человеческий нос, как нелепо устроена роза.

– Как нелепо устроены люди. Ты хорошо знаешь Этсималя? Его общество бывает забавным, но быстро становится несколько обременительным.

– Да, хорошо - мы играли с ним в футбол. Он сочиняет на ходу всякую несуразицу и считает это стихотворным талантом. Люди разучились прилагать усилия. Всё должно получаться легко, если не получается - значит не мое. Поэтому сейчас все пишут стихи - они же короткие. И совершенно не работают над ними. Да и вообще, не прилагать усилий - одна из современных ценностей. Человек, который делает что-то с трудом, вызывает недоумение. Начинающий, профессионал, талант, гений - это доведение до совершенства такого качества, как требовательность к себе.

– Скольких гениев мы не узнали из-за того, что они были гениально требовательны к себе.

– Не то что мы - в сладостном плену простых решений.

Чари посмотрел на меня и улыбнулся, под напускной иронией можно было расслышать не то тайную горечь, не то сожаление об упущенном.

Мы двигались по пересечению Стивенсон-Стрит и Флинтерс-Стрит, над нами возвышалось желтовато-коричневое здание железнодорожного вокзала, увенчанное куполом и шпилем и с оскалом щелкунчика поглощавшее одних людей и производившее на свет других, наискось от вокзала всеми конечностями к богу устремлялся готический Собор Святого Савла. Мы прошли под неустанными часами и повернули к бесформенным нагромождениям площади Фрустрации, пересекли площадь наискось и вновь спустились к реке в том месте, где стоит двухэтажный серый дом, в котором по старой легенде когда-то жил сошедший с ума газонокосильщик. В один из дней, наполненных однообразием работы, он вдруг помешался и решил подстричь себе волосы газонокосилкой, срезанный скальп и бездыханное тело нашли в сарае в тот же вечер.

– Не скучаешь по родителям, по милым деревенским пейзажам: покосившемуся забору, свалке, мужичку на прокручивающем велосипеде.

– Нет - ни по тому, ни по другому. У меня вообще плохо получается скучать, для скуки нужно иметь свободную голову. А родители - я всегда ощущал родительскую заботу, порой чрезмерную, но не любовь, к сожалению.

Вообще, жизнь здесь не сахар, но всё лучше чем в том захолустье, откуда я. Главное, чтобы не поразила денежная болезнь, когда деньги превращаются из средства в цель. Никогда не знаешь, произошло это уже или нет.

Иногда меня посещают мысли изящных ограблений. Недавно я придумал вшить в куртку взрывпакеты с усыпляющим газом, подойти к инкассаторам, незаметно надеть респиратор и взорвать пакеты. Уснувшие инкассаторы падают, хватаешь сумку и бегом в метро, по пути скидывая остатки куртки и респиратор. Двери вагона закрываются, и ты с совершенно непроницаемым лицом уезжаешь во тьму.

– Я так понимаю, эти способы в большей степени питают литературную область твоей жизни, нежели реальную.

– Пока что да, слава богу.

– Что поделать, этот мир не для хороших людей, но без них он не смог бы существовать.

– Люди - топливо истории. И хорошие люди горят лучше.

– "Зло во имя добра!" - вот девиз человечества.

– Я читал, если из космоса взглянуть на Землю, то расположение и форма материков по одной из стенографических систем образуют фразу "оставь надежду".

– О-о, теперь все ясно!

– Вообще, конечно, социальное общество - это глупость. Это как если бы хищники договорились не охотиться на слабую и больную добычу, а только на здоровую. К чему это приведет? Останутся только слабые и больные - что мы и можем наблюдать.

– Ты всегда был спартанцем.

– Если бы я родился больным, то предпочел, чтобы меня скинули со скалы, чем жить непонятно как.

Ведь жить непонятно как здоровым гораздо приятнее и удобнее, чем больным. Да и смерть не так уж страшна. Страшно не умереть, а выжить, но остаться калекой. Еще я хочу заранее приготовить приглашения на свои похороны и попросить кого-нибудь после смерти их разослать. С каким-нибудь жизнерадостным текстом. "Я умер, но это совсем не страшно. Приходите попрощаться, но лить слезы совсем не обязательно. У меня все хорошо, кормят вкусно, кровать удобная, в аду топят, так что в раю тепло".

Мы дошли до того места, где река и набережная упираются в Музей неповоротливых искусств. Река здесь поворачивает вправо, поднимаясь вверх, а улица уходит влево, переставая быть набережной и огибая окаменевшего атлета, бегущего над фонтаном. Чуть дальше над рекой проходит мост, который все здесь называют Длинный Парень. Мы повернули вслед за улицей. Навстречу нам шла женщина, похожая на балерину в отставке, а впереди нее - маленькая собачка, как мячик, - скачет, прыгает, глядит.

– Когда я был помоложе, у меня была теория, что большинство людей можно отнести к одному из двух типов. Первый тип - люди, которых посещает мысль - одна. На этом они останавливаются. Эта мысль ясно видна в их широко, как правило, распахнутых глазах и решительном настрое. Второй тип - люди, которых посещает та же самая одна мысль, но они думают, а что если эту мысль уже кто-нибудь подумал? А что если подумать наоборот? И они выворачивают мысль навыворот, и эта вывернутая мысль видна в их чуть, как правило, прищуренных глазах и отстраненной манере. Естественное и обычное дело, что люди с первой мыслью, любят читать людей со второй мыслью. К людям, имеющим третью мысль и более, нужен особый, индивидуальный подход. Такие люди любят читать только себе подобных.