Чтение онлайн

224

Париж, 14 сентября 1860,

Я получил Ваше письмо, любезный друг. И Вам не разубедить меня в том, будто Вы не могли уехать из Летаки 1 на один день раньше и провести его в Париже....................

Вот уже десять дней, как я здесь вместе е Паницци. Я исполняю при нем роль гида и показываю ему все, начиная с кедра и кончая зверобоем. В Париже не осталось ни души, что, впрочем, довольно приятно* Вечера, однако ж, стали тянуться слишком долго.

Мне хотелось бы рассказать Вам о начавшейся тут величайшей неразберихе. Но я и сам покуда ничего не знаю и не понимаю. Мой гость верит, будто папу и австрийцев прогонят. Что касается первого— видима* дела его нынче совсем плохи; касательно же других, сдается мне, что если Гарибальди вмешается, ему не сдобровать. Из Неаполя мне передали весьма философическое высказывание короля2 перед отплытием* когда каждые пять минут он получал просьбу об отставке от очередного генерала или адмирала: «Пока они кричат, что они — итальянцы и потому не могут воевать против Гарибальди, а через месяц закричат, что они — роялисты и потому не могут воевать против австрийцев». Невозможно вообразить ярость карлистов и орлеанистов. Один довольно рассудительный итальянец мне сказал, что г. де Кавур ввел сардинскую армию на папские земли, так как Мадзини 3 собрался устроить там революцию По-моему, это похоже на правду. Возможно, Вы наблюдали в Марселе празднества 4. Мне писали, что это было прекрасно, что восторги марсельцев были на сей раз одновременно сдержанны и бурны и что несмотря на громадное скопление народа и экзальтированность средиземноморцев, порядок был удивительный. Труднее всего, кажется, было устроиться с едой, да и с ночлегом было немногим легче. Меня всегда забавляет наблюдать марсельцев даже в их обыкновенном состоянии, а уж в приподнятом-то они, верно, и вовсе становятся смешными; поэтому, да и еще по некоторым причинам, о коих Вам догадаться нетрудно, я сожалею, что не был в Марселе или где-нибудь поблизости. Паниц-ци, которому на месте не сидится никогда, подумывает совершить недельную поездку в Турин и настаивает на том, чтобы я сопровождал его. Мне хочется ужасно, но не знаю, рискну ли. Согласитесь, что свидание с г. де Кавуром, а может быть и с самим Гарибальди — затея несколько деликатная, а потому, взвесив все «за» и «против», я, пожалуй, мудро устранюсь. Как только Вы обоснуетесь в Алжире, у меня будет к Вам множество поручений. Вы знаете, какие вещи мне нравятся, а потому если что-то попадется, не упускайте случая. Особенно я доверяю Вам выбор для меня халата в национальном духе. Мне хотелось бы также, чтобы Вы свели знакомство с туземками и без обиняков рассказали мне все, что видели и слышали.

Моя совушка по-прежнему очень мила, но чересчур нечистоплотна, так что я с нею мучаюсь. Она ужасно сердится, стоит посадить ее з клетку, но на свободе вести себя решительно не умеет; не знаю, право, что и делать. Улетать она не хочет. Завтра я отправлюсь с Паницци к Дидери 5 сниматься на фотографии. И один экземпляр своего портрета непременно пришлю Вам. В Гленкойхе мы пытались уже это сделать, но там всегда так пасмурно, что на фотографии вышла лишь какая-то тень в превосходном, надо заметить, кепи. Вашей фотографией я также не вполне доволен.

Прощайте, друг любезный; последнюю неделю погода у нас стоит вполне сносная, хотя и не очень теплая; однако ж с полудня до четырех «светит солнце, а это зрелище столь для нынешнего года редкостное, что мы почитаем себя счастливцами. Прощайте же, приятного Вам путешествия, берегите себя и время от времени вспоминайте обо мне.

225

17 сентября 1860.

Не теряя ни минуты, спешу сообщить, что получил письмо Ваше от 13-го сего месяца. Вы, как я вижу, жалуетесь, что не получаете писем, не могу только понять, почему. Во всем этом кроется какая-то тайна, объяснения которой я не нахожу. Поздравляю Вас с благополучным прибытием 1. Мое путешествие не было столь приятным, хотя и заняло, я полагаю, меньше времени, но относится это лишь к марсельским письмам: я полагаю, что во время пребывания императора2 все совершенно потеряли голову и службы перестали работать вовсе. Один марсельский негоциант, которому я послал письмо со срочным заказом, ответил мне вчера, что из-за праздников у него не было времени. Сдается, что никто нынче не занимается своим делом. Последние несколько дней у нас стоит превосходная погода. Возможно, я воспользовался бы ею, чтобы проститься с лесами, но у меня жил мой друг Паницци. Вчера я отправил его в Турин, где он пробудет всего несколько дней. Вернуться он должен в конце недели. После путешествия в Шотландию я чувствую себя лучше. Сплю вот только плохо. И завидую тому, что Вам предстоит наблюдать пре любопытнейшее зрелище: арабы, верно, покажутся несколько странными — ну, да, надеюсь получить от Вас подробнейшее описание г сего. Прощайте, друг любезный. И соблаговолите мне ответить тотчас по получении этого письма. Скажите, что Вы думаете делать с потерянными или запаздывающими письмами и укажите, что делать мне с тем небольшим пакетом, который лежит для Вас у меня. Я выжидал и не искал возможности Вам его переправить, ибо уверен, что Вы всенепременно найдете ее сами. Прощайте же и берегите себя хорошенько.

226

Париж, 7 октября I860,

Любезный друг мой, Ваши письма дошли до меня наконец, и я перестал волноваться о судьбе моих. Вы правы, упрекая марсельцев в том, что они решительно потеряли голову, завидев императора. Они умудрились даже потерять два бочонка присланного мне испанского вина — оно простояло в пакгаузе не знаю сколько времени. Марсельский негоциант, который должен был получить их, по простоте душевной написал, что был слишком занят праздниками, чтобы думать о моем вине, и затребовать его мог, лишь немного отдохнув. Воображаю, сколь ослепила и заинтересовала Вас с первого же взгляда восточная жизнь. Вы очень верно подметили, что на каждом шагу там попадаются вещи комические, соседствующие с восхитительно прекрасными. И правда, восточные люди всегда несколько комичны своею особой важностью, которая придает им сходство с животными, каких мы видели когда-то в Ботаническом саду. Декан1 весьма точно ухватил это комическое в их облике, а вот величественности красоты их не передал. Я от души благодарю Вас за Ваши описания, однако ж нахожу их недостаточно подробными. Вы пользовались редчайшею привилегией — Вы видели лица мусульманских женщин и не пишете ни слова о том, что мне хотелось бы знать. Выставляют ли они в Алжире, как в Турции, свои прелести напоказ? Помню, я видел грудь матери нынешнего султана так же явственно, как Ваше лицо. Кроме того мне интересен характер их танцев — скромны ли они, а если нет, то в чем? Когда бы Вы меня надоумили^ как передать Вам означенный пакет, я бы это сделал немедля; если же у Вас такой возможности нет, то, проезжая через Марсель, я передам его на первый уходящий пакетбот. Я бы очень хотел, чтобы Вы отыскали для меня какую-нибудь вещицу, которая пришлась бы мне по вкусу. Вы знаете, что это может быть, и я полагаюсь на Вашу догадливость. Я ездил на несколько дней в Сентонж 2 и возвратился только вчера. Погода неизменно была прескверною; я потерял голос и заработал ужасающий насморк. К тому же я столкнулся там с людьми, вконец растерянными, горючими -слезами оплакивающими беды святого отца и генерала Ламорисьера3, Говорят, что генерал Шангарнье 4 составил отчет о кампании, проведенной его коллегою, и, наговорив о нем множество самых высоких слов, убедительно показал, что действовать глупее было невозможно. Единственный, по-моему, среди героев-мучеников, над кем не посмеешься,— ото Пимодан5, погибший воистину как храбрый воин. Те же, кто принимается изображать из себя мучеников, попав в плен, не более, чем лицемеры, не вызывающие у меня ни капли сочувствия. Впрочем, времена нынче исключительно забавные: приятно поутру узнать из излюбленной своей газеты об очередной катастрофе, прочесть заявление Каву-ра или папскую энциклику. Я увидел, что в Америке расстреляли Уокера6, и меня удивило это, ибо его можно сравнить с Гарибальди, которым все мы восхищаемся. Нашли ли Вы в моем портрете сходство с оригиналом? Посылаю Вам более удачный, во всяком случае выражение лица на нем менее зловещее. Я хотел бы сообщить Вам парижские новости, да тут нет еще ни души. Как я завидую тому, что у Вас там -солнце! Если Вы хотите мне дать какие-либо поручения, знайте, что я пробуду в Париже еще месяц, а то и больше. Вы ничего не пишете о тамошней кухне. Есть ли в ней что-нибудь стоящее? Если есть, привезите рецепт. Прощайте, любезнейший друг мой.

227

Париж, 16 октября 1860.

Друг мой любезный, Ваше письмо за № 5 я получил не так скоро, как должны идти срочные письма. Полагаю, что виной тому шквалы, о которых, что ни день, нам сообщает газета. На Средиземном море в нынешнем году они, похоже, частые гости. От души завидую солнцу и теплу, которыми Вы наслаждаетесь. А здесь все время дождь или туман, кое-когда сыро и тепло, а чаще— холодно и всегда до крайности неприятно. Париж по-прежнему совершенно безлюден. Вечерами я читаю, а то и просто сплю. Третьего дня мне вздумалось послушать музыку, и я отправился к итальянцам. Давали «Цирюльника» *, Музыка эта — самая веселая из всех когда-либо написанных — исполнялась людьми, глядя на которых можно было подумать, что все они, как один, вернулись с похорон. Мадемуазель Альбони2, представлявшая Розину, пела восхитительно, но нудно, как шарманка. Слушая же Гардони3, казалось, что перед Вами добропорядочный господин, до смерти боящейся, как бы его не приняли за актера. Будь я Россини, я, по-моему, всех бы их побил. Один Базилио,— имени актера я не помню,— казалось, понимал, что поет. Вы обещали прислать мне точное и обстоятельное описание уймы интереснейших вещей, которые я лишен возможности видеть. Пользуясь привилегией Вашего пола, Вы вхожи в гаремы и можете беседовать с женщинами. А мне хотелось бы знать, как они одеты, чем занимаются, что говорят, что думают о Вас. Вы упоминали также про танцы. Я полагаю, они интереснее того, что можно увидеть на парижских балах, но мне надобно более подробное описание. Постигли ли Вы смысл того, что видите? Вы же знаете, что все, относящееся к истории человечества, представляет для меня громаднейший интерес. Отчего Вы не передаете на бумаге всего, что видите и слышите?

Не знаю, состоится ли в нынешнем году Компьень. Мне сказали, что императрица, которую я еще не видел, по-прежнему в глубочайшей скорби. Она прислала мне прекрасную фотографию герцогини Альба, снятую более чем через сутки после ее кончины4. Кажется, будто она мирно спит. Кончина ее была очень легкою. За пять минут перед тем, как покинуть этот мир, она смеялась над валенсийским выговором своей горничной. Известий от самой госпожи де Монтихо я не получал со времени ее отъезда. И очень боюсь, что бедная женщина этого удара не перенесет. Я завяз в крупных академических интригах. Теперь речь идет не о Французской Академии, а об Академии Изящных Искусств. Один из друзей моих — главный туда кандидат, однако ж Его Величество велел уступить место г. Османну5, префекту. Разыгрывается свободное кресло академика. Академия негодует и собирается избрать моего друга против его воли. Я поддерживаю друга моего изо всех сил и хотел бы при случае сказать императору, что, вмешиваясь в дело, его не касающееся, он наносит себе тем величайший вред. Надеюсь, я доведу дело до конца, и великий наш правитель получит надлежащее число черных шаров 6. В итальянской эпопее много забавного и,— как говорят в кругу немногих оставшихся здесь честных людей,-** еще больше странного. Мало-помалу начинает появляться кое-кто из мучеников Кастельфидар-до7. В целом они не слишком высокого мнения о Ламорисьере, который не стал бы героем, когда бы его им не объявили. На днях я видел тетушку одного юного восемнадцатилетнего мученика, который сам сдался в плен. Она сказала, что пьемонтцы обращались с ее племянником ужасно. Я приготовился услышать нечто содрогающее душу. «Представьте себе, сударь, всего через пять минут после взятия в плен бедный мальчик лишился своих часов. Золотых охотничьих часов, которые я ему подарила!».

Прощайте, друг любезный, пишите мне часто. И рассказывайте, что Вы делаете. Да поподробнее.

228

Париж, 24 октября 1860.

Любезнейший друг мой, Ваше письмо от 15-го получил. G ответом запоздал, так как ездил за город к кузену; днем я там гулял, а вечерами играл в трик-трак. Словом, ленился — дальше некуда. Благодарю Вас за* подробные описания, которые надобно бы, однако ж, сопроводить комментариями и иллюстрациями, уж во всяком случае в рассказе о национальных танцах; из слов Ваших я заключаю, что они напоминают, видимо, танцы гренадских цыганок. Вполне вероятно, что их музыкальные мотивы и содержание сходны с мавританскими. Я не сомневаюсь в том, что какой-нибудь араб из Сахары, глядя, как в Париже танцуют вальс, может решить,— и не без основания,— что француженки тоже изображают пантомиму. Когда пытаются добраться до сути вещей, в конце’ концов возвращаются все к тем же основным понятиям. Вы убедились в этом, изучая со мной мифологию. Но стыдливые недомолвки в объяснениях Ваших я решительно не приемлю. Довольно существует различных эвфемизмов для того, чтобы описать мне все, а Вы заставляете меня просить Вас об этом. Так что в следующем письме потрудитесь исправиться. Должен признаться, что с каждым днем чувствую себя все хуже. И начинаю покоряться неизбежному, хотя ощущать, как ты стареешь и мало-помалу угасаешь, очень грустно. Вы спрашиваете, в чем причина нынешних беспорядков. Вам все это еще не надоело! К несчастью, никта ничего не понимает. Почитайте сегодняшний «Конститюсьонель». Там помещена интересная и вдохновенная статья Л а Геронньера 4. Вкратце он говорит следующее: «Я не могу одобрять, когда нападают на людей, никому не сделавших зла, но с другой стороны, меня нисколько не интересуют те, кого грабят, и я вовсе не хочу ничем, кроме советов, им помогать». Вчера я ездил в Сен-Клу, где обедал почти наедине с императором, императрицей и «Господином сыном», как именуют его в Лионе; все они в добром здравии и превосходном настроении. С императором я имел долгую беседу, касавшуюся главным образом древней истории и Цезаря. Меня удивила легкость, с какою он понимает различные ученые вещи; ведь вкус к ним он обрел не так уж давно. Императрица рассказала мне довольно любопытные эпизоды из своего путешествия на Корсику: епископ заговорил с ней о бандите по имени Бозио, чья история будто бы повторяет сюжет «Коломбы». Это честнейший малый, который, послушавшись советов одной женщины, совершил два-три пустяшных убийства. А теперь, вот уже несколько месяцев, за ним охотятся, правда, до сей поры безуспешно; посадили в тюрьму нескольких женщин и детей за то, что они якобы носят ему пищу, но самого его поймать не могут. Никто не знает, где он. Ее Величество, читавшая известный Вам роман, заинтересовалась этим человеком и сказала, что была бы очень рада, если бы ему дали возможность покинуть остров и переправиться в Африку или в другое место, где он мог бы стать хорошим солдатом и честным человеком. «Ах, сударыня! — воскликнул епископ.— Вы разрешите передать ему Ваши слова?» — «Как, Ваше Высокопреосвя-8 Проспер Мериме щенство, значит Вы знаете, где он?» Вот Вам общее на Корсике правило: самый отъявленный негодяй всегда оказывается родней самому достойному человеку. И несказанно удивило императорскую чету то, что бессчетное множество раз их просили о помиловании, но ни разу о деньгах; императрица возвратилась оттуда в совершеннейшем восхищении.

Встреча в Варшаве провалилась 2; австрийский император пожаловал без приглашения и натолкнулся на вежливость, какую проявляют обыкновенно по отношению к чересчур любопытным людям. Ничего серьезного там не произошло. Австрийский император стремился доказать, что так же как для Австрии представляет опасность Венгрия, для России представляет опасность Польша, на что Горчаков3 ответил: «У Вас одиннадцать миллионов венгров, тогда как вас, немцев, три миллиона. А нас, русских, сорок миллионов, и мы не нуждаемся ни в чьей помощи, чтобы управиться с шестью миллионами поляков. Следовательно, никаких взаимных обеспечений быть не может». Сдается мне, что Англия покуда успокоилась и вполне возможно и даже вероятно, что она пойдет на какие-то уступки нам и займет нашу позицию в отношении Италии. В этом случае, я полагаю, войне не бывать, при условии, правда, что Гарибальди не свалит всю вину на область Венето; однако ж итальянцы куда осторожнее, чем о них думают. Из Неаполя мне пишут, что сумятица достигла там апогея и что пьемонтцев ждут с тем же нетерпением, с каким в 1848 году мы встречали в Париже линейные войска. Все страстно желают восстановления порядка и уповают лишь на Виктора-Эммануила. Впрочем, Гарибальди и Александр Дюма 4 превосходно настроили на нужный лад умы,—как, скажем, ледяной дождь настраивает на горячий ужин. Прощайте, друг любезный; я намереваюсь вскоре выехать в Канны. В Марселе я буду к середине ноября и передам Ваш пакет в пароходное бюро. Описывайте мне нравы во всех подробностях и не бойтесь оскорбить мои чувства. Берегите себя хорошенько и не забывайте обо мне.

229

1 ноября вечером, 1860.

Любезнейший друг, я получил от Вас письмо № 7. Страна и погода, похоже, нравятся Вам по-прежнему. И я боюсь, совсем скоро настанет время, когда вид человека в бурнусе станет для Вас столь привычным, что Вы не будете обращать на него ни малейшего внимания; я думаю, так обстоит дело со. всей французской колонией, о которой Вы мне рассказываете; современные колонисты, должно быть, не менее забавны, чем те, кто создавал первую французскую супрефектуру. Много ли кринолинов появляется в правительственной резиденции? Так же ли там скучают, как в Париже? Сдается мне, я заранее могу предугадать Ваш ответ. Алжирские нравы Вы набросали мне весьма бегло, а я хотел бы о них знать все как можно подробнее и точнее. Ваше нежелание описывать' подробности, о чем я давно прошу Вас, для меня просто непости-

жнмо. Нет вещи, о которой Вы не могли бы рассказать мне, к тому же Вы ведь славитесь любовью к эвфемизмам. О самых сочных вещах Вы умеете говорить с академической сухостью. Я пойму с полуслова, но мне* необходимы детали; иначе я узнаю от Вас не более того, что знают все. Мне же хотелось бы знать решительно обо всем, что узнали Вы сами, и я уверен, что о том стоит порассказать. Поздравляю Вас, коли Вы и вправду занялись арабским — это требует большого мужества. Лишь-однажды я сунул нос в грамматику г. де Саси 1 и тотчас в испуге отступился. Помню только, что есть буквы лунные и солнечные, и бог весть сколько спряжений глаголов. Кроме того язык этот должен звучать глухо и говорить на нем можно даже с кляпом во рту. Мой кузен ? — один из самых ученых арабистов, проживший 25 лет в Египте и в Джидде3,— говорил мне, что какую бы книгу он ни взял, он всегда находит в ней неизвестное ему ранее слово и что существует, к примеру, пятьсот слов, означающих «лев».— На прошлой неделе я послал Вам пространный политический комментарий. Сдается, что и поныне все-стоит на той же точке. Покуда вывести можно следующее: 1) встреча в Варшаве потерпела полнейший крах; 2) Австрия не видит для себя возможности к нападению, хотя поводов к тому у нее предостаточно. И еще более все осложняется положением на Востоке. Оно таково, что посол наш в Константинополе со дня на день ожидает полнейшего крушения одряхлевшей машины. Султан распродает кашемиры. И не уверен, что в будущем месяце найдет, чем заплатить за свой ужин. А знаете ли Вы, каковы были первые слова, сказанные императором Францем-Иосифом ^ императору Александру: «Я пришел к Вам с повинной головою!». Это -фраза, которую говорит холоп, приближаясь к барину и опасаясь быть битым. Произнес он это на хорошем русском, ибо знает все языки. Однако ж унижение ничего ему не дало; Александр был безнадежно холоден и принц-регент Прусский5 следовал его примеру. После отъезда императора Александра австрийский император оставался в Варшаве еще четыре часа, и ни один из высоких вельмож, русских или польских, не уделил ему никакого внимания. Русские старики торжествуют, ибо от души ненавидят австрийцев — еще больше, нежели англичане или мы. Скоро Вы узнаете о великой победе нашей над несчастными китайцами 6. Какая нелепость — ехать на край света убивать людей, которые ничего нам не сделали! Хотя, разумеется, китайцы — не более, как разновидность орангутанга, и спасти их может лишь закон Граммона7. Готовясь к покорению нами Китая, я читаю новый роман, только что переведенный Станислаеом Жюльеном8 — китайцем, имеющим патент от правительства. Это история двух девиц — медемуазель Кап и мадемуазель Линь, весьма одаренных барышень, которые по любому поводу сочиняют стихи или буриме. Они находят двух студентов, пишущих с такой же легкостью; меж ними возникает состязание в четверостишиях, которому нет ни края ни конца. Притом во всех четверостишиях речь идет только о белых жаворонках да голубых лотосах. Невозможно сыскать что-либо более причудливое и лишенное хоть капельки чувства. Люди, получающие удовольствие от литературы такого толка, должны быть невероят-дыми педантами, вполне заслуживающими того, чтобы мы — продолжатели традиций прекрасной греческой литературы — победили и наголову разбили их. У нас выдалось несколько летних дней,— верно то, что называют бабьим летом,— а теперь настали холода. И я начинаю мечтать о Провансе, где местные астрологи обещают прекраснейшую shmv. Так что вскоре сообщу Вам о перемене резиденции. Последние три дня я совершенно не дышу. Вы ничего мне не рассказали о местной кухне. Как надобно оценивать кускус? Попадаются ли еще на базарах причудливые редкостные вещи и можно ли купить их за сходную цену? Сегодня я ужинал у принца Наполеона 9. Принцесса Клотильда залюбовалась моими запонками и спросила адрес ювелира... Я ответил: «Алжирская улица, № 10». Так?