Чтение онлайн

— Уходи, Ант, — тихо говорю я. У меня не осталось сил на объяснения.

Ант замирает, будто я ударила его по лицу. Его брови взлетают вверх, глаза округляются от неподдельного непонимания.

— Что? — Он полон шока. — Мири, ты не поняла… Я же говорю, я люблю тебя! Я всё осознал!

— Ты сказал, что всё понял? — Я не повышаю тона. Просто констатирую факт, как сообщала бы погоду. Холодно. Безветренно. — Ты не понял ничего. Ты для меня – ничто. Пустое место. Твои слова ничего не значат. Они даже не доходят до меня. Просто уйди.

Его лицо начинает искажаться. Медленно, как будто кто-то поворачивает ручку невидимого трансформатора. Шок сменяется обидой. Губы подрагивают, взгляд становится влажным, жалким.

— Как… как ты можешь так говорить? — Его голос срывается, он делает шаг ко мне, его рука тянется, чтобы коснуться моего плеча. — После всего, что было между нами! Мы были семьёй! Я знаю, я облажался, но…

Я отступаю на шаг, и моя спина упирается в косяк двери. Его рука повисает в воздухе.

— Не прикасайся ко мне. Никогда.

Это окончательно добивает его. Обида на лице закипает и превращается в ярость. Привычная, вспыльчивая ярость, которая всегда пугала меня раньше. Сейчас же она кажется смешной и нелепой.

— Ага, — он хрипло усмехается, и эта усмешка перекашивает его красивое лицо в уродливую гримасу. — Понятно. Я для тебя пустое место. А ОН? Этот ублюдок, который тебя похитил, который… который сделал из тебя это? — он с ненавистью оглядывает меня с ног до головы, мою мокрую, грязную одежду, спутанные волосы.

Напоминание о Нортане отозвалось в груди больным уколом.

— У тебя всегда виноват кто-то другой. Он видел меня настоящую, — говорю я просто. — А ты видел только удобную для себя версию. И как только тебе это надоело, ты ушёл к Лине. Помнишь?

Его скулы багровеют. Он не ожидал, что я вытащу этот козырь. Что я вообще об этом заговорю – спокойно, без истерики.

— Это было ошибкой! — Рычит он, сжимая кулаки. — Я был в отчаянии! Ты стала какой-то чужой, замкнутой. Но я понимаю, что должен был поддержать тебя, мы вместо должны были пережить это горе. Дай мне шанс, Мири?

— Уходи, Ант, — повторяю я в третий раз, и в моём голосе впервые проскальзывает усталое раздражение. Он отнимает у меня время. Энергию. Которые мне ещё понадобятся, чтобы просто выжить.

— НЕТ! — Он внезапно кричит, и этот звук грохочет в тишине маленькой прихожей. Он впадает в истерику, которую я так часто видела, когда он не получал своего. — Я не уйду! Ты моя! Мы всё исправим! Я не позволю этому выродку…

Он не успевает договорить. Я делаю шаг вперёд. Всего один. Не поднимаю руки, не кричу. Я просто смотрю на него. Во весь рост. И позволяю ему увидеть в моих глазах ту тьму, что копилась все эти недели. Ту холодную, бездонную пустоту, в которой утонули его жалкие претензии.

Он замирает. Его рот приоткрыт, но сказать ничего не может. Он видит. Наконец-то видит не ту девушку, которую мог бы вернуть, а нечто иное. Нечто, что заставляет животный страх на секунду затмить его гнев.

— Ты… ты стала другой, — выдыхает он, и в его голосе слышится уже не обида, а настоящий, леденящий ужас. — Холодной. Жёсткой. Злой.

Эти слова обжигают моё нутро. Потому что он прав. Та Мири, которую он знал, которая терпела его безразличие, которая верила в любовь и дружбу, которая пекла пироги и плакала над глупыми романами – мертва. Её больше нет. Осталось только это холодное, пустынное место, наполненное тенями, болью и отголосками чужих смертей.

Я молча отступаю от двери, освобождая ему проход. Я больше не смотрю на него. Лишь впиваюсь взглядом в стену, видя в ней рой теней, что шепчутся у меня за спиной.

Он стоит ещё несколько секунд. Я слышу, как он тяжело дышит, как его сжатые кулаки белеют. Потом он издаёт какой-то сдавленный, хриплый звук – не то рык, не то всхлип. Через мгновение доносится плевок, влажный и противный, шлёпающийся на пол перед моими ногами.

— Ты мне противна, — сипит он. — Чудище.

Он грубо толкает меня плечом, проходя к выходу. Удар несильный, но от него я пошатываюсь. Дверь закрывается с демонстративным громким хлопком.

Я остаюсь одна. В своей старой квартире. В средоточии своей прошлой, скучной, безопасной жизни. Но все призраки, которые обитали здесь, мертвы. И я мертва для них.

Я медленно скольжу по стене на пол, обхватываю колени руками и закрываю глаза. И наконец-то позволяю тьме поглотить себя целиком.

Глава 42

Лина

Белый мрамор Пантеона Света слепит глаза. Он отражается в начищенных до зеркального блеска пряжках ремней, в слезах на щеках старух, и в холодных, как сталь, взглядах инквизиторов. Воздух густой и тяжёлый. Он пахнет воском, лилиями и скрытым напряжением. Тысяча людей замерла в почтительном молчании, и я одна из них.

Я стою в первом ряду, вытянувшись по стойке «смирно». Мой новый мундир, сшитый наспех, давит на плечи. Он куда тяжелее старого. Словно в подкладку вшили свинец. Прямо передо мной, на возвышении из того же ослепительно-белого камня, стоит гроб. Он закрыт. Крышка из тёмного полированного дерева кажется инородным телом в этой вычурной белизне. Внутри мой отец.

Я не плачу. Я впиваюсь ногтями в ладони, чувствуя, как остро они вонзаются в кожу. Боль – это якорь. Она не даёт мне уплыть, сломаться, разреветься тут же, на глазах у высшей знати Вельдиса и всей верхушки Инквизиции. Слёзы – это роскошь. Слабость. А слабость убила его. Моя слабость. Моя наивная вера в то, что Мири нужно спасти.

Моя мать, Джорджина Рейнхарт, стоит рядом. Её поза точная копия моей. Прямая спина, поднятый подбородок, руки, сцепленные за спиной. Но если я лишь пытаюсь изображать сталь, то она её воплощение. Её чёрное траурное платье выглядит не символом скорби, а боевым облачением.

Наступает мамина очередь говорить. Она подходит к магическому усилителю, и её голос, холодный и отточенный, разносится под сводами, не оставляя места для сомнений или жалости.

— Мы собрались здесь не для того, чтобы оплакивать, — начинает она, и слова падают, как удары молота по наковальне. — Мы собрались, чтобы подтвердить свою верность. Верность делу, которому Маркус Рейнхарт отдал свою жизнь. Он пал не в честном бою. Он пал от руки самого гнусного, самого подлого предательства.

Я чувствую, как сжимаются желудки у всех присутствующих. Воздух становится ещё гуще.

— Его убила та, кого он считал слабой. Заблудшей. Жертвой. — Голос матери наливается презрением. — Но слабость, возведённая в абсолют, рождает чудовищ. И эти чудовища, вскормлённые Тьмой, должны быть уничтожены. Мы не будем скорбеть. Мы будем мстить. Его смерть не будет напрасной. Она станет тем очищающим пламенем, в котором возродится истинная мощь Света! Его кровь станет топливом для нашего правосудия!