Чтение онлайн

После Первой мировой войны Германия чувствовала себя униженной, но благодаря достаточно развитой экономике смогла ответить на унижение в государственном масштабе — в виде Третьего Рейха. Напротив, арабский мир не способен отреагировать на свое унижение на том же уровне. Как заметил политолог Ярон Эзрахи, последние пятьдесят лет мир смогли потрясти не арабские страны, а только две пользующиеся неправдоподобным влиянием арабские личности: во–первых, саудовский нефтяной министр Ахмед Заки Ямани, во–вторых, Усама бен Ладен. Оба заслужили в мире дурную славу, оба короткое время держали его зажатым в кулак — один использовал в качестве оружия нефть, другой — самые нетрадиционные методы террористического насилия. Оба подарили кратковременные «возвышения» арабо–мусульманскому миру, ощущение своего реального планетарного могущества. Но это была только иллюзия могущества, отметил Эзрахи: саудовское нефтяное оружие — это экономическая мощь без производительности, террористическое оружие Бен Ладена — военная сила без настоящей армии, государства, экономики и двигателя обновления, который обеспечивает их жизнедеятельность.

Насколько беспомощны яманизм и бен–ладенизм как стратегии арабского влияния, видно из того факта, что они игнорируют имеющийся у арабской культуры и цивилизации собственный — времен ее расцвета — опыт дисциплины, упорного труда, преуспеяния, научного познания и плюрализма. Как напомнил мне Найан Чанда, редактор YaleGlobal Online, алгебра и алгоритмы были рождены именно в арабо–мусульманском мире, о чем свидетельствует арабское происхождение обоих терминов. Другими словами, добавил он, «вся современная информационная революция, в основании которой лежит такая вещь, как алгоритм, ведет свою вековую родословную от арабо–мусульманской цивилизации с ее великими образовательными центрами в Багдаде и Александрии» — где впервые были изобретены эти понятия и откуда через посредничество мусульманской Испании они пришли Европу. У народов арабо–мусульманского мира невероятно богатое культурное и цивилизационное наследие с долгими периодами процветания и научных открытий, и оно вполне способно послужить вдохновением и примером для молодежи. Они обладают всеми необходимыми ресурсами, чтобы модернизироваться в рамках собственной культуры, — достаточно лишь захотеть ими воспользоваться.

К сожалению, перспектива такой модернизации арабо–мусульманского мира встречает огромное сопротивление со стороны сил авторитаризма и религиозного обскурантизма. Вот почему эта часть планеты освободит себя и почувствует новый прилив энергии только тогда, когда пройдет сквозь горнило собственной идейной войны, в которой должны победить умеренные. Полтора века назад Америка прошла через собственную гражданскую войну за идеи — идеи терпимости, плюрализма, человеческого достоинства и равенства. Лучшее, чем остальные страны могут помочь сегодня арабо–мусульманскому миру, это всеми возможными способами сотрудничать с его прогрессивными силами — помогая разрешить арабо–израильский конфликт, стабилизируя ситуацию в Ираке, подписывая соглашения о свободной торговле с максимальным числом государств региона, — чтобы создать благоприятную почву для аналогичной идейной войны внутри их собственной цивилизации. Другого пути нет. Иначе эта часть планеты способна стать мощнейшим фактором антивыравнивания. И хотя мы должны желать, чтобы у хороших людей, живущих в ней, все получилось, в этом сражении придется сражаться и побеждать только им самим. Эту миссию нельзя передоверить кому–то еще.

Никто не выразил эту необходимость лучше Абделя Рах–мана аль–Рашеда, генерального менеджера лондонского новостного телеканала «Аль–Арабия» и одного из самых известных и уважаемых сегодня арабских журналистов. После серии нападений экстремистских групп, произошедших в Чечне, Саудовской Аравии и Ираке, в номере «Аль–Шарк Аль–Авсат» от 6 сентября 2004 года он писал: «Самоисцеление начинается с самоанализа и откровенного признания. Поэтому, когда мы преследуем наших детей–террористов, мы должны полностью отдавать себе отчет, что они представляют собой горький плод изуродованного дерева нашей культуры. Когда–то мечеть была тихим пристанищем, и голос религии звучал как голос покоя и примирения. Проповедь была отеческим заветом нравственной жизни и чистой совести. А потом пришли новые мусульмане. Мирная, благожелательная религия, чьи суры запрещают срубать деревья без крайней необходимости, называют убийство самым гнусным злодеянием и напрямую приравнивают убийство одного человека к убийству всего человечества, была превращена во всемирный призыв к ненависти, в боевой клич тотальной войны… Мы не сможем отчистить своих имен, пока не признаем того постыдного факта, что терроризм стал исламским предприятием, практически исключительной монополией, осуществляемой мусульманскими мужчинами и женщинами. Мы не сможем спасти нашу радикальную молодежь, совершающую все эти гнусные злодеяния, пока не вступим в открытую схватку с шейхами, которые посчитали достойным себя переродиться в идеологов революции и посылать чужих сыновей и дочерей на верную смерть, в то же время, посылая своих детей в европейские и американские школы».

Проблемы больных, лишенных возможностей и разочаровавшихся, каждая по–своему мешают миру стать окончательно плоским. Если не найти к ним правильный подход, в будущем их негативное влияние может только усугубиться. Но сегодня формируется еще один барьер на пути глобального выравнивания, барьер, по природе своей не гуманитарный, а естественный — ограниченность натуральных ресурсов. Если миллионы людей из Китая, Индии, Латинской Америки и бывшего Советского Союза, которые в большинстве жили за пределами плоского мира, сегодня начнут одновременно выходить на глобальное игровое поле — каждый с мечтой о собственной машине, доме, холодильнике, микроволновой печи и тостере, — нас ожидает либо серьезный энергетический дефицит, либо, что еще ужаснее, войны за энергетические ресурсы, которые окажут глубокий антивыравнивающий эффект на весь мир.

Как я уже упоминал, летом 2004 года я посетил Пекин вместе с женой и дочерью Натали. Перед отъездом я сказал Натали: «Тебе понравится этот город. На всех главных улицах там есть широкие велосипедные дорожки, так что, когда приедем, можем взять напрокат велосипеды и покататься по городу. В прошлый раз в Пекине я так и поступил, и это было здорово».

Наивный. Я не был в Пекине три года, и за этот короткий период бешеный экономический рост навсегда уничтожил большинство велосипедных дорожек, оставшихся в моих воспоминаниях. Их либо сильно сузили, либо вовсе ликвидировали, чтобы добавить новые полосы под машины и общественный транспорт. Так что на сей раз мне удалось покрутить педали только на велотренажере в спортзале отеля — что, надо сказать, было неплохим средством размяться после долгого сидения в местных автомобильных пробках. В Пекин я приехал на международную бизнес–конференцию и, присутствуя на одном из ее совещаний, случайно выяснил, куда исчезли велосипедисты. Один из выступающих рассказал, что на улицах Пекина появляется около 30 000 новых машин ежемесячно — то есть 1000 машин в день! Эти данные показались мне настолько невероятными, что я попросил Майкла Чжао, молодого сотрудника из пекинского бюро «Тайме», их перепроверить. Через некоторое время он прислал мне следующее электронное письмо:

«Привет, Том. Надеюсь, у вас все в порядке. В связи с вашим вопросом о ежемесячным приросте машин на пекинских улицах я провел небольшое расследование, покопался в Интернете и выяснил, что… продажи машин в Пекине за апрель 2004 года составили 43 000 штук — на 24,1% больше по сравнению с апрелем прошлого года. Следовательно, ежедневно на улицах города появляется 1433 автомобиля, правда, включая вторичный рынок. Продажи новых машин за этот месяц составили 30 000 штук, то есть в городе их появлялось по 1000 за день. С января по 2004 года в Пекине продали в общей сложности 165 000 штук, то есть за этот период каждый день на улицах прибавлялось по 1375, Это — данные пекинского муниципального бюро торговли. Городское статистическое бюро утверждает, что всего в 2003 году продажи составили 407 649 автомобилей, или 1117 штук в день. В прошлом году совокупные продажи новых машин составили 292 858 штук, или 802 ежедневно… Всего в городе 2,1 миллиона автомобилей… Поданные последних месяцев говорят, что объемы продаж стремительно растут. Следует отметить роль эпидемии атипичной пневмонии в прошлом году: многие семьи в этот период обзавелись автомобилями — отчасти из–за боязни публичных контактов, отчасти из–за настроений, так сказать, гедонизма последнего дня. Кроме того, новоявленные автомобилисты действительно смогли получить удовольствие от вождения из–за отсутствия пробок, наступившего в результате добровольного затворничества большинства населения. С тех пор, учитывая более низкие цены, вызванные снижением ввозных пошлин после вступления Китая в ВТО, значительное количество семей передвинуло плановую покупку автомобиля на более ранние сроки, хотя некоторые, наоборот, решили повременить с этим, дожидаясь дальнейшего падения цен. Всего наилучшего, Майкл».

Как следует из письма Майкла, китайский средний класс растет прямо на глазах, и это не может не сказаться на состоянии энергетической отрасли и окружающей среды. Ведь Великая китайская мечта, так же, как и Великая индийская мечта, Великая русская мечта или Великая американская мечта, зиждется на высокозатратном — в смысле электричества, нефти, сталепродукции — образе жизни. Другими словами, 30 000 новых машин каждый месяц в Пекине, облако выхлопов, окутывающее город многие дни в году, наконец, тот факт, что официальный веб–сайт города отслеживает «дни голубого неба». Все это свидетельствует о том экологическом вреде, который способно принести тройное слияние — если в скором времени не будут изобретены альтернативные источники чистой и возобновляемой энергии. По последним данным Всемирного банка, уже сегодня шестнадцать из двадцати самых загрязненных городов мира находятся в Китае, и такое загрязнение и разрушение окружающей среды обходится Китаю в 170 млрд долларов ежегодно («Экономист», 21 августа 2004 года).

То ли еще будет. Когда–то Китай, с его запасами нефти и газа, сам являлся энергетическим экспортером. Эти времена прошли. В 2003 году Китай опередил Японию и стал вторым после США импортером нефти в мире. Сегодня от 700 до 800 млн из всего 1,3–миллиардного населения Китая живут в сельской местности, но их цель — перебраться в плоский мир, и ожидается, что примерно половина из них в следующие двадцать лет мигрирует в города, если найдет там работу. Это подстегнет огромную потребность в машинах, жилище, сталепродукции, электростанциях, школьных зданиях, заводах по переработке отходов, электросетях — и энергетические последствия этого спроса окажутся беспрецедентными для истории нашего мира, как круглого, так и плоского.

На бизнес конференции в Пекине я постоянно слышал разговоры о Малаккском проливе — узком водном перешейке между Малайзией и Индонезией, который патрулируется военно–морским флотом США, и через который идут все танкерные нефтеперевозки из Ближнего Востока в Китай и Японию. Я не слышал упоминаний о Малаккском проливе со времен нефтяного кризиса 1970–х. Очевидно, китайские чиновники, отвечающие за стратегическое планирование, стали все с большей озабоченностью относиться к тому факту, что Соединенные Штаты могут в любой момент задушить экономику страны, просто перекрыв Малаккский пролив. Сейчас эта угроза все более открыто и интенсивно обсуждается в китайских военных кругах. И пока это только слабый намек на потенциальную схватку за власть — энергетическую власть, — которая может разгореться, если Великая американская мечта, Великая китайская мечта, Великая индийская мечта и Великая русская мечта будут сочтены взаимоисключающими в энергетических терминах.

Современная внешняя политика Китая состоит из двух составляющих: воспрепятствования тайваньской независимости и поиска нефти. Китай одержим идеей получить гарантированный доступ к нефтяным запасам стран, которые не откажутся снабжать его в случае, если китайские войска вторгнутся на Тайвань, и эта одержимость подталкивает его к тесным контактам с самыми худшими режимами на планете. Фундаменталистское правительство Судана сегодня выделяет Китаю 7% общего объема своих нефтяных поставок, а Китай уже инвестировал 3 млрд долларов в его добывающую инфраструктуру.