Чтение онлайн

Чтобы подавить угрозу открытого общества, мусульманские экстремисты — совершенно сознательно — выбрали в качестве объекта нападения тот самый компонент, без которого открытое общество не может оставаться открытым, обновляющимся и выравнивающимся. Этот компонент — доверие. Когда террористы берут предметы нашей повседневной жизни — машину, самолет, кроссовки, мобильный телефон — и превращают их в орудие насилия, не разбирающего правых и виноватых, они наносят удар по доверию. Мы действуем на основе доверия, когда утром ставим машину на стоянку в центре города и не думаем, что соседняя машина взорвется; когда приходим в «Диснейуорлд» и не думаем, что человек, одетый Микки–Маусом, прячет под костюмом пояс с взрывчаткой; когда садимся на челночный рейс между Бостоном и Нью–Йорком и не думаем, что иностранный студент на соседнем сиденье собирается использовать свои кроссовки как бомбу. Без доверия не существует открытого общества, потому что не существует столько полиции, чтобы охранять все открытые места, из которых оно состоит. Без доверия не будет и плоского мира, потому что именно доверие позволяет нам демонтировать стены, снимать ограждения и устранять трение в точках соприкосновения культур. Доверие — неотъемлемый компонент плоского мира, где одну цепочку поставок могут обслуживать десятки, сотни, тысячи людей, никогда не видевших друг друга в лицо. Чем сильнее неразличающие удары терроризма по открытому обществу, тем меньше остается доверия и тем больше стен и рвов приходит ему на смену. Основатели «Аль–Каиды» не являются религиозными фундаменталистами в собственном смысле слова. Они не сосредоточены в первую очередь на своих взаимоотношениях с Богом, на ценностях и культурных нормах религиозного сообщества. Это не столько религиозный, сколько политический феномен. Я предпочитаю называть их исламо–ленинистами. В данном случае термин «ленинизм» должен точнее охарактеризовать и утопическо–тоталитарное умонастроение «Аль–Каиды», и ее образ в собственных глазах. По словам их главного идеолога Аймана аль–Завахири, «Аль–Каида» представляет собой идеологический авангард, чей поход против Америки и других стран Запада призван мобилизовать мусульманские массы на восстание против собственных коррумпированных правителей, пользующихся поддержкой США. Как и всякие истинные ленинисты, исламо–ленинисты уверены, что мусульманский народ глубоко неудовлетворен своей судьбой и что несколько громких актов «джихада» против западных «столпов тирании» разожгут огонь народного возмущения, который покончит с безнравственными и неправедными арабскими режимами, осквернившими исламскую веру. Отличие исламо–ленинизма в том, что на их месте он хочет основать не пролетарский рай, а рай теократический. Они клянутся восстановить государство ислама на территории, подчинявшейся ему в пору расцвета, и поставить над ним калифа, верховного религиозно–политического лидера, который объединит всех мусульман мира в единое сообщество.

Во многом исламо–ленинизм возник в том же самом историческом контексте, что и радикальные европейские идеологии XIX–XX столетий. Фашизм и марксизм–ленинизм зарождались на фоне стремительного индустриального развития и модернизации Германии и Центральной Европы, в странах, где большинство населения, прежде жившее большими семьями в сплоченных деревенских общинах, внезапно столкнулось с распадом традиционного уклада, где отцы и дети начали массово мигрировать в города и работать на крупных промышленных предприятиях. В этот переходный период молодые люди особенно быстро утрачивали свою самоидентификацию, чувство устойчивости миропорядка и личного достоинства, которое прежде обеспечивалось традиционными социальными структурами, Именно в этом вакууме возникли фигуры наподобие Гитлера, Ленина и Муссолини, которые убеждали молодежь в том, что Способны подсказать ей достойный выход из растерянности и унижения. Да, говорили они, вы покинули свою родную деревню или городок, новы по–прежнему гордые, достойные члены одной большой семьи: рабочего класса в одном случае, арийской нации — в другом.

Бен Ладен предложил молодым арабам и мусульманам идеологическую альтернативу того же сорта. Первым человеком, кто отметил симптомы исламо–ленинизма у заговорщиков 11сентября — увидел в них не фундаменталистов, а приверженцев радикального и агрессивного политического культа, — стал Эдриан Каратницки, президент организации «Дом свободы». В статье «Нэшнл ревю» от 5 ноября 2001 года, озаглавленной «Под самым нашим носом», Каратницки поделился следующим наблюдением: «Главные исполнители… были выходцами из привилегированных семей, получившими хорошее образование. Никто из них не прошел в жизни через материальные лишения или политические преследования». Никто из них, по–видимому, не был воспитан и в каком–то особенно фундаменталистском духе. Более того, главные участники событий 11 сентября (например, Мохаммед Атта и Марван аль–Шеххи, которые жили в одной квартире в Гамбурге и учились в Техническом университете Гамбург–Гарбург), по–видимому, все попали в ряды «Аль–Каиды» через местные религиозные ячейки и молитвенные группы — уже после того, как переехали в Европу.

Никто из заговорщиков не был завербован Бен Ладеном на Ближнем Востоке, а затем, задолго до своей миссии, заброшен в Европу, замечает Каратницки. Наоборот, практически все они уже долгое время жили среди европейцев и успели в полной мере почувствовать свое изгойство. В поисках понимания и участия они приходили в местную мечеть или молитвенную группу, переживали «второе рождение», попадали под влияние радикалов–исламистов, отправлялись для практической подготовки в Афганистан — и пожалуйста, на свет появлялся новый террорист; Их религиозное обращение не было частью индивидуальных поисков смысла жизни, оно выходило далеко за пределы фундаментализма. Они сами обратили ислам в политическую идеологию, современный религиозный тоталитаризм. Если бы угонщики самолетов 11 сентября учились в 1970–х годах в Беркли, из них бы получились прекрасные троцкисты. «Чтобы понять действия террористов 11 сентября, надо вспомнить классический образ революционера: человек, оторванный от корней, выходец из среднего класса, во многом сформировавший свои взгляды в эмиграции. Другими словами, образ Ленина в Цюрихе, Пол Пота или Хо Ши Мина в Париже. Для них исламизм — новая формула всемирной революции, а Бен Ладен — ШейхГевара, — писал Каратницки. — Так же, как лидеры американского движения «Везер андеграунд», немецких отрядов «Баадер–Майнхоф», итальянских «Красных Бригад», японской «Фракции Красной Армии», исламские террористы были недавними студентами, эволюционировавшими в адептов новейшей тоталитарной идеологии».

Так случилось, что мой каирский друг, профессор журналистики Абдалла Шяяйфер, был знаком с Айманом аль–Завахйри, правой рукой и главным идеологом Бен Ладена, в те времена, когда тот был молодым доктором наук и только начинал свой путь мусульманского революционера неоленинистского толка. «Айман еще подростком увлекался утопическими идеями исламского государства», — вспоминал Шляйфер во время моего визита в Каир. Но вместо того чтобы озаботиться решением традиционных религиозных вопросов — взаимоотношениями между человеком и Богом, — он открыл для себя религию как политическую программу. Подобно любому правоверному марксисту или ленинисту, аль–Завахири заботился о «построении Царства Божьего на земле», сказал Шляйфер, и исламизм стал его марксизмом — его «утопической идеологией». Встреча Мохаммеда Атты и аль–Завахири произошла как раз в той точке, где гнев и унижение пересекается с идеологией, которая обещает «все исправить». «Таким, как Атта, Айман говорит: «Видишь несправедливость? У нас есть система — повторяю, система, — которая даст тебе справедливость, вовсе не религия, которая, как все религии, дает внутренний покой». Не обязательно решать какие–либо конкретные социальные проблемы — аль–Завахири обещает систему, с которой люди обретут справедливость всю и сразу. Разочаровался в жизни? У нас есть система, которая даст тебе возможность процветать. Под системой он имеет в виду то, что мы называем исламизмом, — идеологический, крайне политизированный ислам, из которого изымается духовное содержание — взаимоотношения человека с Богом — и который трансформируется в религиозную идеологию наподобие фашизма или коммунизма». Но в отличие от ленинистов, хотевших установить диктатуру совершенного класса, пролетариата, и, в отличие от нацистов, хотевших установить диктатуру совершенной расы, ариев, Бен Ладен и аль–Завахири хотели установить диктатуру совершенной религии.

Печально, но Бен Ладен и его соратники смогли без особенного труда вербовать себе активных последователей в арабо–мусульманском мире. На мой взгляд, отчасти этот факт объясняется тем «полуплоским» состоянием, в котором пребывают многие молодые арабы и мусульмане, особенно те из них, кто живет в Европе. С детства им внушают мысль о том, что ислам — самое совершенное и полное выражение монотеизма, а пророк Мухаммед — последний и самый главный проводник божественной воли. Это вовсе не критика, это самоопределение любого мусульманина. Тем не менее на плоской планете молодежь — особенно европейская молодежь, — воспитанная с такой установкой, имеет возможность оглянуться вокруг и увидеть, что слишком во многих случаях арабо–мусульманский мир оказался далеко позади остального мира. Он не пребывает в столь же процветающем и демократическом состоянии, как другие цивилизации. Оглянувшись, молодые арабы и мусульмане не могут не задать себе справедливый вопрос: «Как такое могло произойти? Если наша вера лучше других, если она представляет собой совершенную систему религиозных, политических и экономических воззрений, почему другие живут настолько лучше нас?».

Такова одна из причин внутреннего разлада большинства арабо–мусульманской молодежи — разлада, пагубно влияющего на самоуважение, рождающего агрессию в их душе и нередко подталкивающего их к объединению с целью выместить свой гнев на окружающем мире. Этот же самый разлад заставляет самых обычных людей, чуждых агрессии, оказывать радикальным группировкам вроде «Аль–Каиды» пассивную поддержку. Опять же, глобальное выравнивание лишь усиливает этот разлад, делая зрелище отсталости арабо–мусульманского региона на фоне других регионов совершенно нестерпимым. Ее стало настолько невозможно игнорировать, что некоторые арабо–мусульманские интеллектуалы начали говорить о ней со всей откровенностью и требовать решительных мер. Они занимаются этим в противостоянии своим авторитарным правительствам, которые предпочитают использовать СМИ не для честной дискуссии, а для того, чтобы свалить все свои проблемы на посторонние силы — Америку, Израиль, наследие западного колониализма — на кого угодно и на что угодно, только не на свое бездарное правление.

По данным второго Доклада о развитии человеческого потенциала в арабских странах, подготовленного в 2003 году для Программы развития ООН группой отважных арабских социологов, в период между 1980 и 1999 годами арабские страны зарегистрировали 171 международный патент. Для сравнения, только Южная Корея за этот же период получила 16 328 патентов, а компания «Хьюлетт–Паккард» регистрирует 11 патентов в день. Согласно докладу, в арабских странах на миллион человек приходится 371 ученый и инженер, работающий в сфере НИОКР, тогда как в мире (включая Африку, Азию и Латинскую Америку) этот показатель в среднем равен 979. Это объясняет, почему при массированном импорте иностранных технологий в арабские страны они так скромно осваиваются и почти не замещаются оригинальными разработками. В 1995–1996 годах 25% арабов, окончивших вуз, эмигрировали в ту или иную западную страну. На 1000 человек в арабском регионе сегодня приходится 18 компьютеров, на фоне глобального показателя 78,3, и только 1,6% всех людей имеет доступ к Интернету. Хотя арабы составляют 5% мирового населения, говорилось в докладе, они выпускают только 1 % всех издаваемых книг, причем очень большую долю составляет литература религиозной направленности, почти втрое опережая аналогичные цифры для всего мира. Поданным исследования Международной организации труда («Ассошиейтед пресс», 26 декабря 2004 года), из 88 млн. безработных мужчин в возрасте от 15 до 24 лет 26% живут в странах Ближнего Востока и Северной Африки.

То же исследование выявило, что за последние полвека население арабских стран увеличилось в четыре раза, составив почти 300 млн. человек, причем 37,5% из них — люди моложе пятнадцати лет, и 3 млн. человек ежегодно вступают в трудоспособный возраст. Но хорошие вакансии производятся арабо–мусульманским миром в слишком недостаточном количестве: открытая среда, необходимая для привлечения зарубежных инвестиций и обновления внутреннего рынка, редко встречается в этом регионе. Благодетельный цикл высшего образования, дающего миру идеи и специалистов, которые затем получают финансирование и создают рабочие места, здесь просто не существует. Теодор Далримпл — врач–психиатр, который работает в Лондоне и ведет колонку в «Лондон спектейтор». Весной 2004 года он опубликовал статью в посвященном проблемам урбанизации издании «Ситиджорнал», которая повествовала о его опыте общения с молодыми мусульманами, сидящими в британских тюрьмах. Далримпл отметил, что большинство современных школ ислама считает Коран боговдохновенной книгой, не подлежащей какого–либо рода текстологическому исследованию или творческому переосмыслению. Это священная книга, которую следует учить наизусть, а не пытаться адаптировать к нуждам и возможностям современной жизни. Но в отсутствие культуры, которая поощряет и позволяет подобное творческое переосмысление, у людей обычно не развивается способность к критическому анализу и оригинальному мышлению.

Возможно, это — одна из причин того, почему университеты арабо–мусульманского мира выпускают так мало научных работ мирового уровня, привлекающих внимание ученых всего мира. Если бы Запад сделал Шекспира «единственным предметом нашего исследования и единственным руководством в нашей жизни, — писал Далримпл, мы бы достаточно быстро скатились в болото застоя. И проблема в том, что слишком много современных мусульман хотят застоя и могущества одновременно: они мечтают о возврате к идеалу VII века и о доминировании в XXI веке — что, по их мнению, есть исконное право их доктрины, последнего завета Бога человеку. Если бы они не возражали против пребывания в болоте славного прошлого и довольствовались квиетистским мировоззрением, ни у нас, ни у них не было бы проблем. Проблема же — и их, и наша — заключается в том, что они хотят могущества, которое дает свободное познание, без самого свободного познания и без философии и общественных структур, которые обеспечивают его функционирование. Они столкнулись с дилеммой: нужно либо отказаться от дорогих их сердцу религиозных догм, либо вечно оставаться позади технического прогресса. Поскольку ни тот, ни другой вариант не особенно привлекателен, напряжение между желанием могущества и преуспеяния в современном мире и нежеланием отказываться от своей религии для некоторых оказывается разрешимым единственным способом — самоубийственным взрывом. Когда люди упираются в тупик неразрешимой дилеммы, ими овладевает агрессия, которая обязательно должна найти выход».

Действительно, поговорите с молодыми арабами и мусульманами из любой части мира, и вы довольно быстро почувствуете этот внутренний надлом в их словах, среди которых чаще всего будет встречаться слово «унижение». Не удивительно, что когда 16 октября 2003 года, во время исламского саммита, проходящего в его стране, Махатир Мохаммед обратился с прощальной речью на посту премьер–министра Малайзии к своим коллегам из других мусульманских государств, он выстроил свое обращение вокруг вопроса о том, почему их общая цивилизация оказалась в столь униженном положении, «Я не стану перечислять примеры нашего унижения, — сказал Махатир. — Единственное, что мы можем им противопоставить, это гнев, который растет день ото дня. Но гневающиеся люди не способны разумно мыслить. Ощущение безнадежности овладевает сегодня мусульманскими странами и народами. Они чувствуют, что, что бы они ни делали, им ничего не удается».