Чтение онлайн

Они быстро шагали по дороге, Кулеш на лошади, а Левчук пешком.

— Уже недалеко, — сказал Кулеш. — Переедем ручей и — лагерь.

Вдруг им наперерез из лесу выбежали какие-то люди с винтовками, один, заметив их, замахал рукой, и Кулеш потянул повод.

— Что такое?

На дорогу выбежал смуглый, с восточными чертами лица человек в немецком мундире, с немецким автоматом в руках и огромным биноклем на груди.

— Кулеш, стой! Кто такой? — кивнул он в сторону Левчука.

— Это из «Гepoйского», — сказал за него Кулеш. — Во ребенка в семейный лагерь несем.

— Какого ребенка! — взъярился встречный. — Все в строй! Немцы прорвались, слышь что делается?

Из леса на дорогу выскакивали партизаны и, взглянув на них, быстро бежали вперед.

— Что ж, с ребенком в строй? — удивился Кулеш.

— Ладно, ты вези ребенка, — решил командир. — А ты в строй! Где винтовка?

— Нету. Один пистолет, — сказал Левчук.

— С пистолетом в строй! Шагом марш!

Секунду помедлив, Левчук отдал малого Кулешу, который поднял его на седло и пришпорил коня.

— Главное, к тетке какой, — сказал Левчук.

— Будет сделано. Не беспокойся!..

Он уже вскачь пустил было лошадь, Левчук побежал за командиром, как всадник круто осадил лошадь.

— Эй, а зовут его как?

— Зовут? — удивился Левчук и, ничего более не сообразив, вспомнил имя Платонова. — Виктор! — крикнул он. — Виктор, скажи. А фамилия Платонов.

— Ясно!

Кулеш пришпорил коня и исчез за деревьями, а Левчук, зябко содрогнувшись в своей мокрой одежде, побежал догонять партизан.

Левчук терпеливо сидит на скамейке под стеной гаража. Солнце скрылось за крышами высоких домов. Двор живет своей привычной для него жизнью: возятся дети в песочнице, взрослые подметают дорожки, выбивают ковры. Старушки уже оставили свой пост у подъезда и скрылись в доме.

Наблюдая жизнь большого двора, Левчук думал свои, важные теперь для него думы.

Главное — узнать, какой он. Веселый, общительный? У капитана Платонова было такое лицо, приятно смотреть. И кто он? Возможно, инженер, специалист по машинам, может, даже сам строит машины, автомобили например. Это было бы здорово! Ели врач — тоже неплохо. Может, даже лучше, если бы врач. А то теперь в медицине почти сплошь женщины, а что женщины? Только ругаться с ними… Может, кандидат каких там наук. Было бы приятно. (Левчук улыбается.) Хотя, конечно, главное, чтоб был человеком: приветливым в обращении, не пьяницей, чтоб не ругался. Хорошо еще, когда человек удачливый в жизни, но не за чужой счет. А то столько их развелось, этих ловкачей, строящих свое благополучие за счет других! Умных с выгодой для себя.

Нет, на него надо надеяться, больше на кого же? Своего сына вот не дал бог — три дочки. А у дочерей все от матери, от отца ничего. Тут, конечно, ему повезло не много, если не сказать, что не повезло вовсе. Как и на войне тоже. Через то проклятое ранение пришлось расстаться с рукой, занял место Грибоеда в санчасти. Наградами тоже не баловали, и всю жизнь грела мысль, что он спас человека. Этого вот сына радистки Клавы и начштаба Платонова.

Тем временем с улицы в подъезд проходит пожилой человек с сумкой и в шляпе; потом двое молодых парней в легких сорочках, за ними двое — молодая женщина и невысокий лысоватый мужчина с острыми худыми плечами. Из подъезда выбегает девочка с мячиком.

Левчук переводит взгляд на балкон и минуту наблюдает там молодую женщину в легком халатике. Неслышно выйдя из квартиры, она поливает из стеклянной банки цветы. К ней выходит моложавый мужчина в майке, что-то говорит, она бросает рассеянный взгляд вниз, и они оба неслышно исчезают в раскрытых дверях квартиры.

В это же время у гаража появляются две знакомые Левчуку девочки, торопливым шагом они ведут с собой третью с мячиком.

— Дяденька, дяденька, вон Танечка, она вот из пятьдесят второй квартиры.

Все три девочки останавливаются перед Левчуком, который в замешательстве рассматривает шестилетнюю Танечку.

— Танечка?.. Платонова? Ага?

— Платонова, — стеснительно говорит девочка.

— А твой папа… где?

— Папа дома. Он на футбол с мамой ходил. А я у тети Фени была.

— Вот оно как! Ну что ж… Веди меня, Танечка. Я в гости к вам.

Он поднимается со скамейки, берет чемоданчик. Танечка проходит вперед, две девочки деликатно пропускают их впереди себя.

— Ну вот, Танечка, я и дождался. Я вас тридцать лет искал. Куда я не писал только! И вот — теперь я увижу.

Преодолев вдруг охватившее его волнение, Левчук расслабленно направляется к подъезду, медленно поднимаете по знакомой лестнице на третий этаж. Знакомая дверь закрыта, но Таня, опередив его, раскрывает ее и скрывается в квартире.

Он, задержавшись, запоздало стучит в дверь, и из квартиры доносится мужской голос:

— Да, да, заходите…

Осень. Заволоченное тучами небо, ветер. В поле железнодорожный переезд с обломанным шлагбаумом и будкой-сторожкой на обочине. По грязному разбитому проселку бредет усталая колонна бойцов в шинелях с петлицами, касках, с грязными обмотками на ногах. На обочине стоит комбат — худой капитан с небритым лицом, в плащ-палатке.

— Старшина Карпенко!

Один из шагавших по дороге людей поднимает голову и выходит из колонны на обочину.

— Со взводом! — говорит комбат.

Карпенко полминуты поджидает бойцов, которые по одному сворачивают за своим командиром. Их набирается немного, и комбат говорит недовольно:

— Что, только четверо?

— Вот я пятый, — вздохнув, говорит Карпенко.

— Да-а, — озабоченно говорит комбат и оглядывается: дорога за переездом лежит пустая, батальон уходит последним, сзади могут появиться лишь немцы.

— Карпенко, получай новую задачу, — говорит комбат, — перекрыть дорогу. На сутки. Завтра, как стемнеет, отойдете за лес. А день продержаться.

— С четырьмя-то человеками? — удивляется Карпенко.

— С четырьмя, да. Хотя… — комбат кричит вслед колонне: — Свист! Ко мне!

От колонны отделяется белобрысый парнишка с подоткнутыми под ремень полами шинели и длинным ПТРом на плече.

— Вот вам бронебойщик на усиление. Последний. Отдаю, не жалко. Сам с бутылочками остаюсь…

— А шанцевый инструмент? — напоминает Карпенко.

— Ищите сами. Тут, может, что-нибудь найдется. Лопаточкито у самих должны быть. Зароетесь и стоять! Только до вечера — одни сутки.

— Ого! Целые сутки!

— А что? Тихо пока, немцы где-то застряли. Так что — ни пера, ни пуха!