Чтение онлайн

Председатель усмехнулся, и это как-то дружелюбно, почти озорно у него вышло:

– Понимаю-понимаю. Ну и поговорим ещё! Но ты сама виновата, нечего мне было родину свою так нахваливать да расписывать.

– Так я виновата уже тем, что это моя страна!
– полушутя воскликнула Алеся.

– Вот ты ершистая!..
– деланно проворчал Андропов и шутливо пожал ей плечо: "Остынь!".

Она взволновалась, как всегда, когда он прикасался к ней - редко, чисто по-дружески и неизменно естественно. А она после этого тушевалась. Зато теперь он держался к ней гораздо ближе во время бесед. Она могла разглядеть оттенок его глаз и каждый седой волос на висках. Казалось, даже ощущала его тепло. Но она гнала от себя такие мысли.

Нечистый - не обязательно "плохой" или "преступный", как объясняли ей опытные маги: очень часто это синоним слова "природный", "нерафинированный", что ли. Грубый. И потому расстраивающий тонкие частоты, неподходящий для делания. А она поймала себя на чувстве, что всё своё общение с Юрием Владимировичем воспринимает как делание, и ей ужасно не хотелось загрязнять и мутить его.

Хотя мысли всё равно возвращались...

После того разговора они ещё несколько раз виделись в квартире на Кутузовском проспекте. Наверное, больше всего ей запомнился тот день, когда они с Юрием Владимировичем вообще почти не коснулись политики, а вынули с полки огромный, великолепный альбом скандинавских художников и листали, сидя рядышком на кровати в спальне. Любопытно стало, а был ли у него такой альбом на самом деле, но в следующий миг она решила, что её это не интересует. Главное, что картины их увлекли: Алеся узнавала некоторые полотна, виденные в Музее искусств Гётеборга, радовалась, как ребёнок, Андропов улыбался, комментировал, она ловила каждое его слово, и всё казалось ей остро, ярко, и она снова восхищалась им, но уже без зависти. А потом пообещала что-нибудь ему нарисовать к какому-то празднику, он отказался, она повторила, и так несколько раз - обычные препирательства.

И к квартире она привыкала. Ей уже не казалась нелепой дешёвая типовая мебель вроде нынешней "икеи", пёстрые ковры и зелёные обои с папоротником. Это стало естественно, а потому даже мило. Вот бы ещё на даче побывать, но она пока не заслужила. А интересно, какая бы у него была квартира, будь он Алесиным современником? Уж она бы постаралась всё обустроить: например, светлые стены (только б не очень холодного оттенка), лаконичный дизайн, всё в сочетании со старым паркетом и... Стоп, куда-то не в ту степь у неё мысли идут.

Но в основном, конечно, он всё равно жаждал обсудить с ней именно "государственные" дела. Причём незаметно уводил беседу от прямого обсуждения Союза. Но Алеся не могла не замечать, что во время всех их встреч Юрия Владимировича что-то гложет. Неужели она научилась улавливать настроения других людей, в кои-то веки?.. Но уж если не всех, то одного. От неё не укрывались озабоченные взгляды, горьковатые складки на лбу и в углах губ, сумрачная тень на лице, иногда даже беглые, мимолётные проблески грустной тревожности в глазах. И всё это не длилось и секунды. Но тем более беспокоило её. Алесе показалось, что он вообще всё реже улыбается и шутит.

Стамбровская примечала, как летит время, поглядывала на календарь, выуживала из памяти факты, ориентиры, и вспоминала, что сейчас у Андропова как раз начались серьёзные противоречия с Брежневым, а позиция становится всё более шаткой, недалеко и до опалы. Она-то заранее знала, что всё окончится в его пользу, но было всё равно тяжело наблюдать, как даже во снах Юрия Владимировича не отпускает ожесточённость и тревожность, хотя во время встречи с ней он всегда старался не показывать виду. Но потом всё-таки не выдержал, вскользь отпустил пару замечаний насчёт соглядатаев Цинёва и Цвигуна - вот уж точно две мухи цеце... Потом как-то раз рассказал ей, как с досады распёк своего помощника Синицына за его "критиканские" замечания и провокационные пометки в повестках дня Политбюро. Настолько раздражился, что сказал ему прямым текстом: "Игорь, ты что, хочешь, чтоб меня из Политбюро турнули за диссидентские мысли?". Такие вот дела. В массовом сознании гроза инакомыслящих - и сам диссидент. Всё это Алеся прекрасно знала. И - да, понимала, проникалась, читая историческую литературу, но сейчас, после всех этих бесед, она действительно за него переживала.

И, более того, она ощущала неотвязную вину, словно поступает бесчестно по отношению к Андропову, хотя ничего не совершала. А вот это, наверное, и было плохо. Алеся терзалась виной за знание. Знать и бездействовать - чем не преступление? Ей стоило усилий напоминать себе, что она не может иметь никакого отношения к происходящему, а права её ограничиваются территорией сна. Если "что-то там" и "как-то там" - то на правах таблицы Менделеева. Как будто не они с Владой налетели на капитана Батуру двумя ястребами, когда он раздухарился и только лишь заикнулся о Вмешательстве.

Но со временем Алесе начало казаться, что Андропов неспокоен не только из-за текущих дел, а совсем от других мыслей. И вот тут-то закралась догадка, что вина её не том, так в другом, и уж на этот раз она обоснованна.

Он по-прежнему терзал её вопросами о жизни Княжества, Алеся теперь ежедневно читала газеты и интернет, вострила ум, расслабленный беллетристикой и витанием в эмпиреях - и это здорово ложилось в строку: она выказывала цепкость и осведомлённость при деловых беседах, начала писать статейки и речи, собирать портфолио. Юра Тур её хвалил, делал ставки, как тренер на одарённого спортсмена, и рекомендовал её на работу в виленское отделение Фаланги. Он успокоил: для этого может и не понадобиться ехать туда на ПМЖ, а если переселится - почему бы и нет? На севере классно. Будет на скоростном экспрессе кататься, чтоб на пляжах Паланги понежиться.

А Андропов, казалось, сменил тактику: теперь он больше расспрашивал её о прошлой жизни, и вот тут Алеся не знала, как себя вести. Поговорить ей нравилось, особенно поругаться, а житьё до эмиграции в ВКЛ ох как к этому располагало! Она старалась быть тактичной и отфильтровывать информацию, но ведь нет-нет - а прорывалось что-то обидное. И уже постфактум она себя корила, что огорчает Юрия Владимировича. Ведь не мог же он не уловить, что всяческий негатив она вменяет именно советчине. В самых разных её проявлениях. Алеся накладывала на себя строгую цензуру, но бесполезно. Она просто знала, что он знает.

И ещё, когда они пили чай на Лубянке (Алеся при этом непринуждённо усаживалась на край стола), председатель уже более подробно расспрашивал её об ЭИТ, специалистах, а особенно о странниках и дважды рождённых. Она-то охотно читала лекции, занимала его, но скоро её пронзила догадка, к чему он подводит, и вот тогда сердце оборвалось.

А Юрий Владимирович неустанно размышлял. Когда выезжал с дачи на работу и чуть медлил, прежде чем взять в руки первый документ, когда со вздохом вытягивался на узкой кровати и закрывал глаза для часового предобеденного отдыха, даже когда присутствовал на очередном заседании Политбюро и что там говорят Гришин или Тихонов, слушал вполуха.

Итак, она ещё в самом начале знакомства назвалась человеком будущего. О различных вариантах хронологии и временной стихии также упоминала, это надо учесть. И всё-таки: жив ли Советский Союз?

Есть вселенная, где он даже не начинал своего существования. Была лишь неудачная попытка: безусловно, потрясшая мир, но потерпевшая историческое поражение - так же, как в их, "нормальном" варианте, фашизм. Мир Княжества с Алесиных слов сначала вообще напомнил некое зеркальное отражение, негатив. Конечно, всё было значительно сложнее, не в том суть. Были и сходства наподобие Великой войны и последовавшего за ней американо-европейского противостояния, а были и различия, в частности, коммунистическая идея отнюдь не разгорелась в мировой пожар. Точней, она напоминала не могучий торфяник своим горением, а всего лишь рощицу, вспыхнувшую от молнии.

Но что же с другими вселенными? Алеся не напоминала примерную коммунистку, одно недовольство да норовистость, как у застоявшегося коня. Девушка она умная, честолюбивая, даже опасная, явно ужасно нетерпеливая - и жаждущая взять от новой жизни всё. Такое чувство, что она хочет предъявить мирозданию иск и содрать с него компенсацию. За что?

Общество, в котором она росла, явно было небезупречно. Поэтому он даже не задавался вопросом, построен ли там коммунизм. Выжила ли держава? Вот что важно.