Чтение онлайн

Я фыркаю, несмотря на боль, и это почти похоже на смех.

— А ты самоуверенный, да?

Он хмыкает, и я слышу, как он пытается сдержать стон.

— Что есть, то есть.

Я ползу дальше, ориентируясь на его голос. Пыль забивает горло, кровь течёт по руке, но я не останавливаюсь. Лучи света становятся чуть ярче, и я вижу тень — нечёткую, но реальную. Это он? Я щурюсь, пытаясь разглядеть, но пыль и темнота мешают.

— Артём, — зову я, и мой голос ломается.

— Да, — отвечает он, и теперь я слышу его яснее. — Я вижу тебя.

Моё сердце сжимается от того, как он произносит моё имя — мягко, почти нежно, несмотря на боль. Я стискиваю зубы и ползу дальше, игнорируя, как нога кричит от каждого движения. Бетон царапает ладони, пыль щиплет глаза, но я вижу его — тень становится чётче, и я наконец различаю его фигуру. Он сидит, облокотившись о стену из обломков, и то, что я вижу, заставляет моё сердце остановиться.

Артём выглядит как призрак. Из его правой ноги торчит ржавый прут арматуры, пробивший бедро насквозь, кровь пропитала ткань его брюк, тёмная, почти чёрная в тусклом свете. Его лицо бледное, покрытое пылью, кровь течёт из раны на лбу, стекая по виску и щеке, заливая его серые глаза, которые теперь кажутся ещё более тусклыми. Его левая рука прижата к боку, пальцы сжимают ткань рубашки, где проступает тёмное пятно — ещё одна кровоточащая рана. Он дышит тяжело, каждый вдох — как борьба, но его глаза, несмотря на всё, находят мои, и в них нет паники, только усталое упрямство.

Я ахаю, горло сжимается, и я подползаю ближе, игнорируя боль в своей ноге. Мои руки дрожат, когда я касаюсь его плеча, пытаясь убедиться, что он реальный, что он всё ещё здесь.

— Немного? — вырывается у меня, голос дрожит от ужаса и гнева. — Ничего страшного?

Он смотрит на меня, и уголок его губ едва заметно приподнимается, как будто он пытается улыбнуться, несмотря на всё.

— Покажи ногу, — говорит он, игнорируя мои слова, его голос хриплый, но всё ещё властный, как будто он всё ещё хирург, а не человек, истекающий кровью.

Я фыркаю, почти истерически, и сажусь рядом, опираясь на ту же стену, что и он. Моя нога пульсирует, опухшая, багровая, но я не могу отвести взгляд от него — от арматуры, от крови, от его бледного лица.

— Ногу покажи, — повторяет он, и в его голосе появляется раздражение, как будто я пациент, который спорит с врачом.

Я качаю головой, чувствуя, как слёзы жгут глаза. Его раны — они хуже, намного хуже, чем мои. Но он сидит, смотрит на меня, и его глаза требуют, чтобы я подчинилась. Я сглатываю, отворачиваю взгляд и вытягиваю ногу, морщась от боли. Джинсы разорваны, кожа вокруг раны натянута, багровая, и я знаю, что это плохо, но рядом с ним мои травмы кажутся пустяком.

Он наклоняется чуть ближе, насколько может, и осматривает мою ногу, его взгляд становится холодным, профессиональным, несмотря на кровь, текущую по его лицу. Он морщится, и я вижу, как его рука, сжимающая бок, дрожит.

— Это плохо, — говорит он, и его голос твёрдый, несмотря на слабость. — Если срочно не снизить давление, ты потеряешь ногу. А учитывая, что мы тут… — он делает паузу, кашляет, и я вижу, как его лицо искажается от боли, — ты умрёшь раньше, чем тебе её отрежут.

Я замираю, его слова бьют, как молот. Умру? Я смотрю на него, на его раны, на арматуру, торчащую из его ноги, и чувствую, как паника снова накатывает. Он говорит о моей смерти, но сам выглядит так, будто в шаге от неё.

— Артём, — шепчу я, и мой голос ломается. — А ты? Что с тобой?

Он откидывается обратно на стену, закрывает глаза на секунду, как будто собирает силы.

— Не о том думаешь, — отвечает он, и его голос тише, но всё ещё твёрдый. — Сосредоточься. Нам нужно продержаться, пока нас не найдут.

Я хочу кричать, хочу сказать ему, что он врёт, что он не в порядке, что я не могу потерять его, но его взгляд заставляет меня замолчать. Он смотрит на меня, и в его глазах — не страх, не боль, а что-то, что я не могу разобрать. Решимость? Надежда? Я не знаю. Но я киваю, потому что другого выбора нет. Мы здесь, под обломками, и всё, что у нас есть, — это мы, друг у друга.

Настоящее время. 29 октября

Я снова сижу на том же жёстком стуле в кабинете Максима, вцепившись пальцами в край свитера, будто это может удержать меня от того, чтобы не развалиться на части. Воздух в комнате тяжёлый, несмотря на открытое окно, через которое врывается влажный петербургский холод. Пахнет антисептиком и чем-то сладковатым, как будто кто-то разлил сироп. Мужчина сидит напротив, его голубые глаза, обычно искрящие лёгкой насмешкой, сейчас серьёзны, почти неподвижны. Его пальцы лежат на планшете, но он не смотрит на экран — смотрит на меня, и этот взгляд, прямой и внимательный, заставляет моё сердце колотиться быстрее, чем я хочу.

— Елена, — начинает он, и его голос, обычно лёгкий, с оттенком шутки, теперь твёрдый, как будто он хочет, чтобы я услышала каждое слово. — Мы закончили обследования. Я знаю, почему ты ничего не чувствуешь.

Я замираю. Его слова повисают в воздухе, тяжёлые, как бетон, под которым я когда-то лежала. Знает? Мои пальцы сильнее сжимают свитер, и я чувствую, как ногти впиваются в ладони даже через ткань. Я ждала этого момента с того дня, как вошла сюда две недели назад, но теперь, когда он наступил, я не уверена, хочу ли слышать дальше. Что, если это что-то, что я не смогу исправить? Что, если это я сама — сломанная, неправильная, как я всегда боялась?

— Что… — мой голос срывается, и я кашляю, пытаясь скрыть дрожь. — Что это значит?

Максим откидывается на спинку кресла, его лицо остаётся спокойным, но в глазах мелькает что-то — не жалость, а скорее понимание, как будто он знает, как сильно я боюсь. Он кладёт планшет на стол, скрещивает руки и начинает говорить, его голос ровный, профессиональный, но с лёгкой теплотой, которая не даёт мне утнуть в панике.

— У тебя повреждение нервных окончаний, — говорит он, и каждое слово звучит как приговор, но он продолжает, не давая мне времени провалиться в свои страхи. — Скорее всего, из-за старой травмы или хронического воспаления, которое не заметили раньше. Это влияет на чувствительность в области таза, блокирует сигналы от нервов к мозгу. Поэтому ты ничего не чувствуешь — физически. Но это не психологическое, Елена, и не что-то, что делает тебя "неправильной". Это физиология, и мы можем это исправить.

Я моргаю, пытаясь осознать его слова. Повреждение нервов. Исправить. Мой разум цепляется за эти слова, но они скользят, как вода сквозь пальцы. Я открываю рот, чтобы спросить что-то, но вместо этого шепчу:

— Травма? Какая травма?

Максим смотрит на меня, и его бровь слегка приподнимается, как будто он ожидал этого вопроса.

— Не обязательно что-то очевидное, — отвечает он, его голос всё ещё спокойный, но теперь чуть мягче. — Это могла быть микротравма, которая со временем усугубилась. Иногда это случается из-за воспалений, инфекций, даже неправильного лечения в прошлом. Ты упоминала, что была у врачей, но они ничего не нашли. Скорее всего, они просто не копали достаточно глубоко. У нас есть результаты нейрофизиологических тестов и МРТ — всё подтверждает диагноз.

Я киваю, хотя в голове пусто. МРТ, тесты, нервы — всё это звучит как что-то из медицинского сериала, а не из моей жизни. Я вспоминаю, как ходила к гинекологу в своём городке, как сидела в холодном кабинете, пока женщина в белом халате равнодушно листала мои анализы и говорила: «Всё в порядке, просто расслабьтесь». Расслабьтесь. Как будто это было так просто. Я сжимаю кулаки сильнее, чувствуя, как злость — на тех врачей, на себя, на Виктора, который отмахнулся от моих слов — смешивается с облегчением. Это не я. Не моя вина. Это то, что можно починить.