Чтение онлайн

— Исправить… как? — спрашиваю, и мой голос звучит тише, чем хотелось бы. Я поднимаю глаза на Максима, и он отвечает сразу, без паузы, как будто ждал этого вопроса.

— Операция, — говорит он, и его тон становится ещё твёрже, но не пугающим, а уверенным. — Довольно тонкая, но выполнимая. Мы удалим рубцовую ткань, которая сдавливает нервы, и восстановим их проводимость. Это не гарантирует мгновенного результата — восстановление может занять время, и потребуется реабилитация. Но шансы высоки. Очень высоки.

Операция. Слово бьёт, как молот, и я невольно касаюсь своего бедра, где всё ещё ноет рана от аварии. Ещё одна операция. Ещё один шов. А теперь — это. Я смотрю на свои руки, на пальцы, которые всё ещё дрожат, и пытаюсь представить, каково это — чувствовать. Не просто боль, страх или гнев, а что-то ещё. То, чего у меня никогда не было. То, что, может быть, сделает меня целой.

— А если… не сработает? — выдавливаю, и мой голос дрожит, выдавая страх, который я так старалась спрятать.

Максим смотрит на меня, и на секунду его лицо смягчается, уголок губ едва заметно приподнимается, возвращая тень той мальчишеской улыбки, которую я видела в наш первый день.

— Елена, — говорит он, и его голос теперь тёплый, почти успокаивающий. — Я не обещаю чудес. Но я хороший врач, и я видел достаточно, чтобы знать: шансы у тебя есть. И они хорошие. Мы сделаем всё, что нужно, чтобы ты получила свой результат. А дальше — дело времени и твоей работы над собой. Психолог тоже поможет, потому что, знаешь, тело и разум — они работают вместе.

Я киваю, чувствуя, как ком в горле становится чуть меньше. Его уверенность заразительна, и, хотя страх всё ещё грызёт меня изнутри, я цепляюсь за его слова, как за спасательный круг. Есть шансы. Это не конец. Это не приговор. Я сглатываю, пытаясь собрать мысли.

— Когда?

— На следующей неделе, — отвечает Максим, беря планшет и делая пометку. — Я запланирую операцию на вторник, утром. Мы проведём ещё пару тестов перед этим, чтобы всё перепроверить. И, Елена… — он делает паузу, глядя мне прямо в глаза, — ты не одна в этом. Мы разберёмся.

Я киваю, чувствуя, как слёзы жгут глаза, но я не позволяю им пролиться. Не здесь, не перед ним. Его слова — «ты не одна» — эхом отдаются в голове, и я невольно вспоминаю Артёма, его хриплый голос в баре: «Ты не должна проходить через это одна». Я сжимаю губы, чтобы не дать эмоциям вырваться наружу. Максим прав. Артём прав. Но я всё равно боюсь — не операции, не боли, а того, что будет после. Что, если я всё равно останусь пустой? Или, хуже, что, если я начну чувствовать слишком много, и это раздавит меня?

— Спасибо, — шепчу, и мой голос дрожит, но я заставляю себя посмотреть на него. — За… всё.

Максим улыбается, теперь уже шире, и в его глазах снова мелькает та озорная искра.

— Не за что, — говорит он, вставая и указывая на дверь. — Иди домой, Елена. Отдыхай. И не гугли симптомы, ладно? Это только хуже делает.

Я фыркаю, почти невольно, и встаю. Я иду к двери, но перед тем, как выйти, оборачиваюсь.

— Максим Валерьевич… Артём будет там? На операции? — спрашиваю, и моё сердце замирает, ожидая ответа.

Он смотрит на меня, и его улыбка становится чуть хитрее, как будто он знает больше, чем говорит.

— А ты хочешь, что бы был?

Я чувствую, как щёки начинают гореть, и быстро отворачиваюсь, чтобы он не заметил.

— Ни чего не подумайте Максим Валерьевич, я уверена вы прекрасный специалист, но... — запинаюсь и сглатываю, а после поварачиваюсь к нему — Я ему доверяю, как ни кому другому.

Максим кивает и улыбается.

— Если тебе будет так спокойнее, то да, он будет.

4 ноября. День операции

Я лежу в операционной, где свет такой яркий, что кажется, он выжигает всё внутри. Тонкая простыня холодит кожу, а запах антисептика такой резкий, что перехватывает дыхание. Мои руки дрожат, и я сцепляю их, чтобы медсестра, возящаяся с капельницей, не заметила. Сердце бьётся так, будто хочет выпрыгнуть из груди, и я не могу его успокоить. Я готова — я повторяла себе это всю ночь, лёжа в темноте своей квартиры, глядя в потолок, пытаясь убедить себя, что всё будет хорошо. Но здесь, в этой стерильной комнате, страх накатывает, как цунами, и я тону в нём. Что, если операция не поможет? Что, если я останусь такой же — пустой, неполной? Или хуже — что, если я не проснусь? Я закрываю глаза, пытаясь дышать ровно, как учил психолог, но вместо этого вижу Кахраманмараш: тьму, пыль, Артёма, его голос, который держал меня, не давал упасть в пропасть. Тогда я выжила. Но сейчас всё кажется таким хрупким.

Дверь операционной с хлопком открывается, и я вздрагиваю, открывая глаза. Максим входит, в зелёном хирургическом костюме, маске и шапочке, но его голубые глаза над маской искрятся той же насмешливой энергией, что всегда. Он останавливается, упирает руки в бока и оглядывает комнату, как будто это его личная сцена.

— Ну что, Елена, готова стать звездой нашей операционной? — говорит он, и его голос, даже через маску, звучит с лёгкой насмешкой, но доброй, почти дружеской. — Не волнуйся, я сегодня в ударе. Даже кофе успел выпить, так что руки не дрожат.

Я невольно фыркаю, хотя страх всё ещё сжимает горло. Его лёгкость, его шутки — они как спасательный круг, вытаскивают меня из паники, пусть и на секунду. Я хочу ответить что-то остроумное, но губы дрожат, и выходит только слабое:

— Постарайтесь не напортачить, ладно?

Он смеётся, коротко и звонко, и его глаза прищуриваются.

— Обижаешь, Морозова, — говорит он, подмигивая. — Я, между прочим, мастер своего дела. А теперь расслабься, пока я тут готовлю свой шедевр.

Он отходит к столику с инструментами, перебрасываясь парой слов с медсестрой, и я чувствую, как его энергия немного успокаивает меня, хотя страх всё ещё грызёт изнутри. Я сжимаю простыню, пытаясь сосредоточиться на дыхании, но мысли путаются, возвращаясь к тому, что ждёт меня после. Смогу ли я? Изменится ли что-то? Или я останусь такой же — сломанной?

Дверь открывается снова, и моё сердце пропускает удар. Артём. Он входит, тоже в хирургическом костюме, высокий, с той же уверенной осанкой, но его движения медленнее, чем у Максима, будто он несёт что-то тяжёлое. Его глаза, серые, как петербургское небо перед грозой, находят мои, и я замираю. В них нет холодной отстранённости, как в тот первый день в приёмном покое. Есть что-то тёплое, почти осязаемое, и я чувствую, как жар поднимается к щекам, несмотря на холод операционной.

Он подходит, его шаги мягкие, но решительные, и наклоняется ко мне, так близко, что я чувствую тепло его дыхания через маску. Его глаза не отрываются от моих, и я вижу в них что-то, от чего моё сердце бьётся ещё быстрее — не страх, не жалость, а что-то личное, интимное, как будто он видит меня всю, до самого дна.