Чтение онлайн

И вот я сижу на жёстком стуле в коридоре клиники, воздух пахнет антисептиком и чем-то сладковатым, вроде освежителя. Мои пальцы теребят край свитера, пока нога невольно дёргается в ритме, который я не могу контролировать. Кусаю ноготь на большом пальце, хотя уже давно отучила себя от этой привычки. Но сейчас нервы сильнее меня. Коридор кажется слишком узким, стены слишком белыми, а тишина — оглушающей, несмотря на приглушённые голоса из соседних кабинетов. Часы на стене показывают 12:57. Ещё три минуты. Или меньше. Я сглатываю, чувствуя, как горло сжимается, будто кто-то затягивает невидимую петлю.

Я пытаюсь отвлечься, разглядывая трещину на кафельном полу, но мысли всё равно возвращаются к Артёму. Почему он так сказал? Почему он вообще заботится? И что я скажу этому Максиму? Как объяснить, что моё тело молчит там, где должно петь, и что я устала притворяться, что меня это не ломает? Я кусаю ноготь сильнее, пока не чувствую лёгкую боль, и заставляю себя опустить руку. Хватит, Елена. Ты не ребёнок.

Дверь кабинета открывается, и я вздрагиваю, словно меня застали врасплох. Из кабинета выходит молодая девушка, лет двадцати пяти, с длинными светлыми волосами, собранными в небрежный пучок. Её лицо спокойное, даже довольное, и она обменивается с кем-то внутри лёгкой улыбкой, прежде чем уйти по коридору. Её шаги лёгкие, почти танцующие, и я невольно завидую этой непринуждённости. Она выглядит так, будто только что сбросила с плеч тяжёлый груз. А я сижу здесь, будто перед прыжком в пропасть.

Из кабинета выходит мужчина, и я замираю, вглядываясь в него. Это, должно быть, Максим Валерьевич. Он высокий, худощавый, с растрёпанными светлыми волосами, которые торчат в разные стороны. Его голубые глаза блестят, а на лице играет лёгкая, почти мальчишеская улыбка, которая делает его похожим на студента, а не на врача. Белый халат слегка помят, верхняя пуговица расстёгнута, открывая краешек голубой рубашки. Он выглядит… расслабленным, но в то же время уверенным, как человек, который знает, что делает, и не боится шутить в любой ситуации. Его энергия — полная противоположность холодной собранности Артёма, и это сбивает меня с толку. Я ожидала кого-то более строгого, похожего на него, но Максим — как солнечный луч в этом стерильном коридоре.

Он замечает меня, и его улыбка становится шире, почти озорной. Он делает шаг вперёд, держа в руках планшет, и наклоняется чуть ближе, чтобы поймать мой взгляд.

— Елена, верно? — спрашивает, и его голос такой же лёгкий и тёплый, как его улыбка, но с лёгкой насмешливой ноткой, как будто он уже знает обо мне больше, чем мне хотелось бы. — Максим Валерьевич, твой спаситель на ближайшее время. — Он подмигивает, и я чувствую, как щёки начинают гореть. — Проходи, не будем заставлять твои нервы страдать дольше, чем нужно.

Я открываю рот, чтобы ответить, но слова застревают. Его непринуждённость обезоруживает, и я не знаю, как реагировать. Моя нога перестаёт дёргаться, но пальцы всё ещё сжимают край свитера, как будто это может удержать меня на месте. Я киваю, вставая, и чувствую, как рана на бедре отзывается лёгкой болью. Максим отступает в сторону, жестом приглашая меня войти, и его глаза скользят по мне — не оценивающе, а скорее с любопытством, как будто он пытается понять, кто я такая.

— Не бойся, — добавляет он, пока я прохожу мимо него в кабинет. — Я не кусаюсь. Ну, разве что в крайнем случае. — Он ухмыляется, и я невольно фыркаю, хотя внутри всё ещё бурлит.

Вхожу в кабинет, и дверь за мной тихо закрывается. Сердце колотится так, будто я бегу марафон, но я заставляю себя сделать глубокий вдох. Максим указывает на стул напротив небольшого стола, заваленного бумагами и парой кофейных кружек. Сажусь, стараясь не выглядеть такой потерянной, какой себя чувствую, и жду, что он скажет дальше. Его взгляд, тёплый, но внимательный, не отпускает меня, и я понимаю, что этот разговор будет не таким простым, как его улыбка.

Я сижу на жёстком стуле в кабинете, сжимая край свитера, пока Максим Лебедев обходит стол и садится напротив. Как только он опускается в кресло, его лицо меняется. Лёгкая, почти мальчишеская улыбка, которая светилась в коридоре, исчезает, сменяясь холодной, сосредоточенной маской профессионала. Его голубые глаза, всё ещё яркие, теперь смотрят на меня с острой внимательностью, как будто он сканирует каждую мою реакцию. Он кладёт планшет на стол, пальцы быстро пробегают по экрану, и его поза становится деловой, собранной. Никакой расслабленности, только чёткость и контроль — как у врача, который знает, что делает, и не тратит время на лишние эмоции. Это заставляет меня чувствовать себя одновременно спокойнее и напряжённее. Я перестаю теребить свитер, кладу руки на колени, но пальцы всё равно слегка дрожат.

— Рассказывайте, Елена, — говорит он, и его голос ровный, бесстрастный, с той профессиональной твёрдостью, которая не допускает возражений. — Что вас беспокоит? Опишите проблему максимально подробно. Когда началось, какие обстоятельства, что вы чувствуете или не чувствуете.

Я сглатываю, горло кажется сухим, как бумага. Его взгляд, холодный и прямой, будто придавливает меня к стулу. Я ожидала чего-то более мягкого, может, сочувствия, но Максим — это машина, настроенная на решение задач. Мои пальцы сжимаются в кулаки, я заставляю себя посмотреть на него. Это просто разговор. Просто врач. Я могу это сделать.

— Я… не чувствую ничего, — начинаю, и мой голос звучит тише, чем хотелось бы, но я продолжаю. — В интимной жизни. Вообще ничего. Не во время…, не до, не после. Как будто моё тело просто… не реагирует.

Максим кивает, его лицо остаётся неподвижным, только пальцы быстро делают пометку на планшете. Он не отводит взгляд, и это заставляет меня чувствовать себя голой, хотя я сижу в свитере и джинсах.

— Хорошо, — говорит он, его голос всё такой же ровный. — Когда это началось? Были ли какие-то изменения в вашем состоянии со временем? Например, были ли моменты, когда вы чувствовали иначе, или это всегда было так?

Я качаю головой, стараясь собрать мысли. Его вопросы такие точные, такие… клинические, что мне почти легче отвечать, как будто я просто пациент, а не женщина, которая боится признаться в своей «неполноценности».

— Всегда, — говорю я, и мой голос становится чуть твёрже. — Я думала, может, это нормально, но… с первой любви, с первого раза, ничего не было. Я ходила к врачу как то. Они проверили всё — анализы, осмотр. Сказали, что всё в порядке, никаких отклонений. Но я всё равно ничего не чувствую.

Максим делает ещё одну пометку, его глаза на секунду опускаются к планшету, но потом снова возвращаются ко мне. Его взгляд не осуждающий, не любопытный — просто внимательный, как будто он собирает пазл.

— Понял. В каком возрасте вы лишились девственности? — спрашивает он, и его тон остаётся таким же нейтральным, как будто он спрашивает о температуре или пульсе.

— В девятнадцать, — отвечаю я, стараясь не дать голосу дрогнуть. — Это было… с парнем, с которым я встречалась. Первая любовь, всё как у всех. Ничего необычного, никакого давления. Он был… нормальный. Не принуждал, не заставлял. Просто… ничего не сработало.

Максим кивает, его пальцы снова бегают по экрану планшета. Он не улыбается, не пытается смягчить момент — он полностью в роли врача, и это странным образом успокаивает. Я ожидала неловкости, но его холодный профессионализм даёт мне ощущение, что я просто случай, который можно разобрать и решить.

— Были ли какие-то травмы, физические или психологические, в тот период? — продолжает он, его голос всё такой же ровный. — Может, стресс, сложные отношения, что-то, что могло повлиять на ваше восприятие?