Чтение онлайн

— Прости, Артём, — шепчу я, и слёзы текут по щекам. — Если я... если я сделаю что-то не так...

— Ты сделаешь всё правильно, Лен, — шепчет он, и его голос, хоть и слабый, твёрдый. — Я верю в тебя. Дыши. Ты можешь.

Я делаю глубокий вдох, стараясь унять дрожь. Свет фонарика дрожит, освещая мою руку. Я приставляю иглу к вене, как он сказал, и нажимаю. Боль резкая, но я стискиваю зубы, проталкивая иглу глубже.

— Слишком глубоко — говорит он. — Еще раз.

И я пытаюсь еще. И еще. Незнаю сколько раз я тыкала, сколько раз промахивалась и вот...

Кровь появляется в трубке, тёмная, живая. Я выдыхаю, а Артем кивает. Закрепляю иглу, как могу, куском бинта. Затем беру вторую иглу, соединённую с трубкой, и наклоняюсь к Артёму. Его рука холодная, вена едва видна под бледной кожей. Я обрабатываю её антисептиком, мои пальцы дрожат, но я нахожу вену и вставляю иглу, медленно, аккуратно, как он сказал и попадаю с первого раза.

— Почти профессионально — хрипит он. — Теперь... сними жгут. Пусть... течёт.

Я развязываю жгут на своей руке, и кровь начинает течь по трубке, от меня к нему. Я вижу, как она движется, тёмная, густая, и моё сердце колотится. Я сделала это. Я даю ему свою кровь. Но страх не уходит — что, если я сделала что-то не так? Что, если этого не хватит?

— Артём, — шепчу я, держа трубку, чтобы она не выскользнула. — Скажи, что это работает. Пожалуйста.

Он смотрит на меня, и его глаза чуть ярче, хотя всё ещё тусклые.

— Работает, Лен, — шепчет он. — Ты... даёшь мне время.

Я улыбаюсь сквозь слёзы, но замечаю, что его дыхание всё ещё слабое, его рука дрожит в моей. Кровь течёт, но я знаю, что это не панацея. Он потерял слишком много. Я наклоняюсь ближе, держа его руку, и начинаю говорить, чтобы он не закрывал глаза.

— Артём, помнишь, как ты сказал, что мы выберемся? — шепчу я. — Ты был прав. Мы выберемся. Вместе. Расскажи мне... почему ты стал хирургом?

Он смотрит на меня, и уголок его рта дёргается в слабой улыбке.

— Хотел... спасать, — хрипит он. — Как мой отец. Он... тоже военный хирург. Всегда говорил... что жизнь — это борьба. А я... не хотел проигрывать.

— Ты военный хирург? — переспрашиваю я, и мой голос дрожит, не только от страха, но и от удивления.

Он кивает, слабо, почти незаметно. Его дыхание рваное, каждый вдох — как борьба, но он заставляет себя говорить, и я цепляюсь за его голос, как за спасательный круг.

— Был, — хрипит он, и уголок его рта дёргается в горькой улыбке. — Сирия... три года. Полевые госпитали. Там... я был полезнее, чем в больнице. Там я... чувствовал себя живее.

Я сглатываю, держа трубку с кровью, чтобы она не выскользнула. Мои руки дрожат, но я не отпускаю. Его слова — о том, как он чувствовал себя живее в хаосе войны, — бьют, как молния. Я хочу, чтобы он продолжал говорить, чтобы его глаза не закрывались, чтобы он остался со мной.

— Живее? — шепчу я, наклоняясь ближе. — Как это? Расскажи, Артём. Почему ты... пошёл туда?

Он кашляет, и его лицо искажается от боли. Его рука, холодная и липкая, слабо сжимает мою, и я сжимаю её в ответ, как будто могу передать ему свою силу.

— В больнице... всё рутина, — хрипит он, и его голос слабый, но в нём есть огонь, который не гаснет. — Чёткие протоколы, чистые операционные, всё под контролем. А там... там хаос. Взрывы, крики, кровь. Нельзя паниковать. Нельзя... терять голову. Я умел... держать эмоции. Не каждый может. Там я спасал людей, которые... умирали у меня на руках. И я чувствовал... что это моё место. Что я... нужен.

Я смотрю на него, и слёзы жгут глаза. Его слова — о хаосе, о спасении, о том, как он чувствовал себя нужным, — эхом отдаются в этом подвале. Он здесь, истекая кровью, но всё ещё тот же человек, который резал мою ногу, чтобы спасти меня, который держал меня, когда я кричала от страха. Я хочу, чтобы он продолжал говорить, чтобы он не отключался.

— Артём, — шепчу я, сжимая его руку сильнее. — Ты нужен. Здесь. Мне. Не смей закрывать глаза. Расскажи... почему ты ушёл из Сирии? Почему приехал сюда?

Его глаза полузакрыты, но он заставляет себя смотреть на меня.

— Устал, Лен, — шепчет он. — Слишком много смертей. Детей, солдат... я не мог... смотреть на это вечно. Вернулся домой. Думал... найду покой. А потом... землетрясение. Я не мог остаться в стороне. Здесь... тот же хаос. И я... снова жив.

Его голос затихает, и я чувствую, как паника сдавливает горло. Его дыхание становится ещё слабее, и я кричу, не в силах сдержаться:

— Артём! Не смей! Открывай глаза! Говори со мной!

Его глаза медленно открываются, и он смотрит на меня, слабо улыбаясь.

— Упрямая, — шепчет он. — Лен... я давно не спал толком, дай поспать.

— А если не проснёшься? А если ты... — мой голос ломается, слёзы текут по щекам, и я сжимаю его руку так сильно, что боюсь сделать ему больно. Его лицо бледное, почти прозрачное, глаза полузакрыты, дыхание такое слабое, что я едва различаю движение его груди. Трубка, по которой моя кровь течёт к нему, дрожит в моих руках, жгут на его бедре туго сдавливает кожу выше арматуры, а одеяло, которым я укрыла его, кажется таким тонким против холода, что пробирает его тело. Я не могу потерять его. Не теперь, когда он заставил меня поверить, что мы выберемся. Вместе.

Артём смотрит на меня, и его слабая улыбка, почти незаметная, разрывает мне сердце.

— Лен, — хрипит он, голос тонкий, как нить, готовая оборваться. — Я... не уйду. Просто... устал. Но ты... не давай мне спать. Будешь... моим командиром, да?

Я киваю, глотая слёзы, и сжимаю его руку ещё сильнее. Его шутка, слабая, как его дыхание, заставляет меня улыбнуться сквозь страх. Командир. Я, которая боится собственной тени, должна держать его в сознании, держать его жизнь. Моя кровь, питательный раствор, жгут — всё это даёт ему время, но я вижу, как он угасает.

— Хорошо, солдат, — шепчу я, стараясь звучать твёрже, чем чувствую. — Никакого сна. Расскажи мне... про Сирию. Ты сказал, там ты чувствовал себя живее. Что ты имел в виду? Почему там?

Он кашляет, и его лицо искажается от боли, но он заставляет себя говорить. Его рука, холодная и липкая, слабо сжимает мою, и я держу её, как будто могу удержать его жизнь.

— Там... всё на грани, — хрипит он. — Взрывы, пули, кровь. Нет времени думать. Только действовать. Я... умел держать эмоции. Не паниковать. Видел парня... с оторванной ногой, кричал, а я... сшивал его. Спас. Видел мать... с ребёнком на руках, оба ранены. Спас... её. Ребёнок... не выжил. Но я... был нужен. Там я... чувствовал себя живым. Здесь... то же самое, Лен. Хаос. Но я... полезен.