Чтение онлайн

Телефон вибрирует на столе, и я вздрагиваю. На экране сообщение от Артёма. Он уехал две недели назад — в Южный Судан, в какой-то полевой госпиталь в рамках миссии "Врачей без границ". Когда он сказал мне об этом перед отъездом, я почувствовала, как сердце сжалось. "Опять в пекло?" — спросила я, стараясь скрыть страх за лёгкой насмешкой. Он улыбнулся, той самой улыбкой, от которой у меня до сих пор перехватывает дыхание, и ответил: "Не совсем пекло, Лен. Там нет войны, только жара, болезни и дети, которым нужна помощь. Я справлюсь". Его слова успокоили меня, но не до конца. Я знаю, что он создан для этого — для хаоса, для спасения жизней в самых экстремальных условиях. Но когда он уехал, я стала ловить себя на том, что проверяю телефон чаще, чем нужно.

Открываю сообщение. Это фотография: Артём, в выцветшей футболке и с усталой улыбкой, стоит рядом с группой детей. Их лица светятся, несмотря на пыль и худобу, а один мальчик, лет семи, держит его за руку и показывает в камеру кривую улыбку с выбитым зубом. Подпись гласит: "Малышу зашили рану на ноге. Он уже бегает. Напоминает мне о тебе — такой же упрямый". Я невольно улыбаюсь, чувствуя, как тепло разливается в груди. Гордость. За него. За то, что он там, среди пыли и жары, делает то, что умеет лучше всего — спасает. Я представляю, как он склоняется над пациентом, его руки, такие уверенные, несмотря на усталость, сшивают чью-то жизнь. И я горжусь им так сильно, что это почти больно.

Я пишу в ответ: "Ты герой, Волков. Но не забывай про себя. И про меня". Отправляю и тут же жалею, что добавила последнее — звучит слишком отчаянно. Но он отвечает почти сразу: "Как забудешь? Ты в моей голове 24/7, Лен. Созвонимся, когда будет связь". Я перечитываю его слова, и моё сердце бьётся быстрее. Мы переписываемся почти каждый день, когда у него есть интернет, и иногда созваниваемся. Его голос, хриплый от усталости, но тёплый, как будто он рядом, — это то, что держит меня в самые тяжёлые моменты.

Сегодня у меня очередной приём у врача. Реабилитация идёт медленно, но уверенно. В больнице мне сказали, что операция прошла успешно, но восстановление нервов — дело кропотливое. Вчера на осмотре доктор, пожилая женщина с добрыми глазами, похвалила меня: "Елена, вы молодец. Чувствительность возвращается быстрее, чем мы ожидали. Продолжайте упражнения, не перегружайте себя, и через пару месяцев сможете жить полной жизнью".

Я беру пальто и выхожу из дома, направляясь в клинику. На улице всё тот же дождь, но он уже не кажется таким угнетающим. Петербург, с его серыми улицами и мокрыми зонтами, начинает чувствоваться как дом. Я иду медленно, чувствуя, как ноги слушаются лучше, чем неделю назад. Врач прав — я иду на поправку. И это ощущение — как будто я заново учусь доверять своему телу.

Вернувшись домой, я только успеваю снять пальто, как телефон снова звонит. На экране высвечивается имя — Аня. Моя лучшая подруга из того самого маленького городка, где я задыхалась, но где остались люди, которых я люблю. Я улыбаюсь и беру трубку.

— Ленка! — её голос, звонкий и тёплый, заполняет всю квартиру, и я чувствую, как внутри всё светлеет. — Ну, как ты там, звезда репортажей? Всё ещё штурмуешь Питер?

Я смеюсь, падая на диван.

— Ань, я тут скорее выживаю, чем штурмую. Как ты? Что нового?

— Ой, да всё то же, — она хихикает, и я слышу, как она шуршит чем-то — наверное, опять ест свои любимые чипсы. — У нас тут новостей ноль, кроме того, что твоего бывшего, Виктора. Помнишь?

Я молча киваю, как будто она может увидеть.

— Уволили с позором, аж в новостях показывали.

— Серьезно? — спрашиваю и чувствую как внутри почему то все ликует. — Доигрался все таки.

— Ага. Но я не об этом! Я приеду к тебе!

Я замираю, улыбка застывает на лице.

— Приедешь? Серьёзно?

— Ага! — её голос звенит от восторга. — Хочу посмотреть на твой Питер, на твою новую жизнь. Назови адрес, я скоро буду!

— Скоро? — я хмурюсь, чувствуя, как сердце пропускает удар. — Погоди, ты уже в Питере?

Она хихикает, и я прямо вижу, как она закатывает глаза.

— Ну, скажем, я в поезде. Через пару часов буду. Так что готовь кофе и рассказы про своего загадочного хирурга!

Я смеюсь, но внутри всё замирает от шока и радости. Аня здесь. Или почти здесь. Моя Аня, которая знает все мои страхи, все мои тайны, и всё равно любит меня. Я называю ей адрес, и она обещает быть скоро, бросая трубку с привычным: "Не скучай, мышонок!" Я сижу, глядя на телефон, и чувствую, как слёзы наворачиваются на глаза — не от грусти, а от того, что я не одна. Даже здесь, в этом холодном городе, у меня есть люди. Аня, которая едет ко мне, Артём, который пишет мне из Южного Судана, и я сама — та, которая учится быть сильнее, чем вчера.

Я встаю, чтобы поставить чайник, и замечаю новое сообщение от Артёма. Ещё одна фотография: он с девочкой лет десяти, её рука в гипсе, но она улыбается, держа в здоровой руке мандарин. Подпись: "Она сказала, что хочет стать врачом, как я.". Улыбаюсь и отвечаю: "Скажи ей, что она сделает это лучше, чем ты. И возвращайся скорее, Волков".

Я отправляю сообщение и иду готовить кофе для Ани, чувствуя, как жизнь, несмотря на шрамы и дождь, начинает казаться чуть светлее.

18 сентября 2021 года. Кахраманмараш, Турция

Я привалился к холодной стене подвала, бетон впивается в спину, но это ощущение — единственное, что держит меня в сознании. Тело дрожит, несмотря на тонкое одеяло, которое Лена накинула на меня. Холод пробирает до костей, не тот, что от сырости, а глубокий, внутренний, как будто сама жизнь вытекает из меня. Кровь, что она дала мне через эту самодельную систему переливания, дала мне время, но его мало. Слишком мало. Моя рубашка пропитана кровью — моей, липкой и тёплой, — а арматура в бедре, как ржавый клинок, не даёт мне двигаться. Боль в боку — как раскалённый металл, но хуже всего дрожь. Она приходит волнами, сотрясает тело, и я знаю, что это не просто потеря крови. Сепсис. Инфекция, должно быть, уже началась — ржавчина с арматуры, грязь, пыль, всё, что попало в рану. Я хирург, я знаю, как это работает. Если не потеря крови, то заражение добьёт меня. Но я не могу показать ей этого. Не ей. Не Лене.

Она сидит рядом, её лицо бледное, покрытое пылью, но глаза — зелёные, как лес после дождя — горят, несмотря на страх. Её рука сжимает мою, холодную, дрожащую, и я цепляюсь за это тепло, как за спасательный круг. Трубка, по которой течёт её кровь, всё ещё на месте, и я чувствую, как она отдаёт мне свои силы. Она говорит, её голос — хриплый, но упрямый — пробивается сквозь гул в моих ушах. Я пытаюсь слушать, впитывать каждое её слово, но мысли путаются, как будто кто-то заливает их смолой.

— ...Мама хотела, чтобы я стала учительницей, — говорит она, её голос дрожит, но она продолжает, будто боится замолчать. — Говорила, это стабильная работа, для женщины самое то. Учила бы детей, жила бы спокойно в нашем городке... Маленький, знаешь, где все друг друга знают. Папа тоже был за, он вообще мечтал, чтобы я осталась дома, вышла замуж, родила кучу детей. Но я... я не могла. Я задыхалась там. Хотела видеть мир, писать истории, быть там, где что-то происходит. Репортёром стать — это было моё. Хоть и страшно.