Чтение онлайн

Аня замолкает на полуслове, её брови взлетают, и она наклоняется ко мне, шепча:

— Ты его знаешь?

Я шикаю на неё, но не успеваю ответить — Макс замечает меня. Его голубые глаза загораются, как у ребёнка, который нашёл конфету, и он резко обрывает разговор, бросая в трубку:

— Сань, всё, отбой, я занят! — и, не дожидаясь ответа, суёт телефон в карман пальто.

Он шагает к нашему столику, его походка лёгкая, почти танцующая. Его улыбка — широкая, чуть нахальная — растягивается ещё больше, когда он останавливается рядом и упирает руки в бёдра.

— Елена Морозова, звезда репортажей и моя любимая пациентка, которая больше не боится гинекологического кресла! — объявляет он, его голос громкий, как будто он выступает перед залом. — Что ж ты творишь, а? Я тут по Питеру гуляю, а ты, говорят, застройщиков в угол загоняешь, как котят!

Я закатываю глаза, но не могу сдержать смех. Макс всегда такой — как ураган с шутками, который врывается и сносит всё напряжение. Его лёгкость помогала мне пережить неловкие осмотры и бесконечные анализы, пока мы разбирались с моим лечением. И вот, пару недель назад он объявил, что мы закончили — операция и восстановление позади, я иду на поправку быстрее, чем он ожидал.

— Ни чего подобного, я делаю свою работу — отвечаю, стараясь звучать строго, но улыбка выдаёт. — И вообще, садись, не маячь над столом, а то официант подумает, что ты пристаешь к нам.

— Пристаю? — он хохочет, плюхаясь на свободный стул рядом с Аней, которая смотрит на него с любопытством, как на диковинного зверя. — Лен, не придумывай — Он поворачивается к Ане, протягивая руку с той же мальчишеской энергией. — Максим, гинеколог Лены и, судя по всему, новый герой её питерских приключений. А ты кто, рыжая королева?

Аня фыркает, но её глаза загораются, и она пожимает его руку, чуть дольше, чем нужно.

— Аня, подруга и, похоже, твоя новая головная боль, — отвечает она с той же дерзкой интонацией, и я уже знаю, что эти двое найдут общий язык за пять секунд. — И да, я не королева, я — императрица, так что давай без фамильярностей, доктор.

Макс хохочет, откидываясь на спинку стула так, что тот скрипит.

— Ох, Лен, где ты таких находишь? — он поворачивается ко мне, его глаза блестят. — Императрица, значит? Ну, ладно, ваше величество, держите корону покрепче, а то я могу её ненароком задеть.

Аня закатывает глаза, но её улыбка шире, чем обычно, и я вижу, как она уже готовит ответный выпад. Я вмешиваюсь, пока они не устроили здесь словесный пинг-понг.

— Макс, ты вообще как здесь оказался? — спрашиваю, отпивая вино, чтобы скрыть любопытство. — Ты же говорил, что до ночи в клинике будешь.

Он машет рукой, будто отмахивается от назойливой мухи.

— Да ладно, Лен, я же не железный. Приём закончился, решил проветриться. А тут ты — как знак судьбы! — он подмигивает, и я чувствую, как щёки слегка теплеют. — Серьёзно, я видел в новостях твое имя, кого ты кошмаришь в это раз?

Я фыркаю, но внутри всё ликует. Значит, слухи уже поползли — это хорошо, значит, Рябинин и правда нервничает.

— Не преувеличивай, — говорю я, но улыбка выдаёт. — Ни кого не кошмарю, работу работаю.

— Скромняга! — Макс хлопает по столу, и бокалы звякают. — Лен, ты как в репортажах, так и на осмотрах — раз, и всё, пациент без шансов! Кстати, как там твоё восстановление? Не балуешься — он поперхнулся — лишними нагрузками?

Я улыбаюсь, тронутая его заботой, хотя он, как всегда, прячет её за шутками.

— Всё по плану, доктор, — отвечаю я, подмигивая. — Хожу, пишу, ем пасту. Ничего лишнего.

— Вот и умница, — кивает он, но его взгляд становится чуть серьёзнее. — А то знаю я тебя, Морозова. Вечно лезешь туда, где жарко. Кстати, о жаре... — он наклоняется ближе, его голос становится тише, будто делится секретом. — Слышала, твой Артём в Южном Судане опять геройствует?

Дыхание перехватило, но я тут же взяла себя в руки.

— Нет. Неделю уже молчит, — говорю тихо, стараясь звучать небрежно, но голос выдаёт. — Последний раз писал, что зашил руку какому-то мальчишке. И фотку прислал с детьми. А потом — тишина.

Макс хмурится, но тут же возвращает свою ухмылку, как будто не хочет, чтобы я заметила его беспокойство.

— Операцию какую то там сделал, двое суток от стола не отходил, вытянули ребенка с того света.

— А ты от куда знаешь? Он связывался с тобой? — чувствую как ком подбирается к горлу и я сглатываю.

Лицо Макса меркнет и он смотрит на Аню будто ждет от нее помощи, но она лишь прищуривается.

— Не совсем — наконец говорит он — Мне Лизок звонила, рассказывала что у них там происходит, это медсестра из нашей клиники, тоже туда поехала с ним.

— Ну и что там происходит?

— Слушай, а давай я тебе историю расскажу, чтобы ты не грустила? Про то, как я однажды пациентке вместо «всё в порядке» сказал «поздравляю, вы чемпион по здоровью»! А она такая...

— Макс — цежу сквозь зубы — Что там происходит?

— Лен, — умоляюще произносит мое имя, будто прося не продолжать, но я лишь наклоняю голову на бок, требуя объяснений. — Ну... заболел он. Так был увлечен работой, что не уделил должного внимания своему здоровью. — он замолчал, но я всем своим видом заставила его продолжать.

Он закрыл глаза, а после открыл их, полных сожаления.

— Его привезли три дня назад.

Я замираю, чувствуя, как сердце пропускает удар. Макс смотрит на меня, его голубые глаза, обычно полные мальчишеской беспечности, теперь серьёзны, почти виноваты. Я сжимаю бокал так сильно, что пальцы белеют, и мой голос, когда я наконец заставляю себя говорить, звучит хрипло, почти чуждо.

— Куда привезли, Макс? — спрашиваю, наклоняясь ближе, будто это может вытрясти из него ответ. — Куда его привезли? Он в Южном Судане? Или... здесь?

Макс молчит. Его губы сжимаются в тонкую линию, он отводит взгляд, глядя куда-то в сторону, на хрустальную люстру, которая бросает блики на белую скатерть. Его молчание — как удар, острый и холодный, и я чувствую, как внутри всё сжимается, как будто кто-то выдернул из меня воздух.

— Макс, — повторяю я, и мой голос дрожит, несмотря на попытку звучать твёрже. — Говори. Где он? Что с ним?

Он вздыхает, проводит рукой по волосам, которые и без того торчат во все стороны, и наконец смотрит на меня. В его глазах — смесь сожаления и чего-то, что я не могу разобрать, может, страха за друга или неуверенности, как сказать мне правду.