Чтение онлайн

…свет.

…асфальт. Грязь.

…я падаю лицом вниз.

…и вижу его.

«Крот» лежит в двух метрах. Балаклава сбита, лицо серое. Горло — одна сплошная красная улыбка. Глаза открыты, смотрят прямо на меня.

Кто-то пинает меня в бок. Я переворачиваюсь на спину. Небо серое, низкое. Над головой — три тени. Один приставляет ствол к моему лбу.

…тёмно.

3 июля. Зона боевых действий

Я стою в этом проклятом подвале, и мир вокруг меня рушится. Руки дрожат, кулаки сжаты так, что ногти впиваются в ладони, оставляя кровавые следы. Я рву и мечу, как зверь в клетке, потому что её нет. Только кровь. Много крови. На стенах, на полу, на том долбаном ящике, где валяются осколки диктофона. Кровь, которая может быть её. От одной мысли об этом меня тошнит, и я еле сдерживаюсь, чтобы не блевануть прямо здесь, в этой помойке.

Как это случилось? Я был недалеко. Всего в километре, мать его. Сидел в "буханке" с Максом и ещё одним парнем из нашей старой команды. Мы ждали. Следили за сигналом GPS-трекера, который я сунул ей в карман перед отъездом. Она полезла в пасть к волку, и я не смог её остановить. Только подстраховать.

Сигнал был стабильным. Она вошла в здание, как и планировала. Я видел точку на экране — мигает, всё ок. Мы ждали в укрытии, потому что ближе было опасно. Снайперы, мины, патрули — чёртова нулевая линия, где каждый метр может стать последним.

Сука, надо было ближе. Надо было рискнуть, подползти, встать у чёрного хода. Но нет, я послушал. Подождал.

И вот сигнал моргнул. Раз. Два. И пропал. Как будто выключили. Я замер, уставившись в экран.

— Что за херня? — прошептал Макс.

А я уже рвал дверь машины. Мы рванули бегом. Через кусты, через грязь, под свист далёких снарядов. Сердце колотилось, как молот, лёгкие горели, но я бежал, не чувствуя ничего, кроме паники.

Мы влетели в здание через пять минут. Дверь выломана, внутри — хаос. Я вбежал первым, автомат наготове, глаза шарят по углам. Подвал пуст. Только следы борьбы: перевернутый ящик, разбитый диктофон. И кровь. Лужи крови на полу, брызги на стенах. Свежая, ещё не засохла. Я упал на колени, тронул пальцами — липкая, тёплая.

— Никого, — сказал Макс, голос дрожит. — Ни тел, ни... ничего".

Я заорал. Не знаю, что именно — просто рев, как раненый зверь. Ударил кулаком в стену, костяшки разодрал в кровь, но боли не почувствовал. Только ярость. Только страх, который жрёт изнутри.

Где она? Кто её забрал? Мои мысли неслись вихрем. Дядя? Его люди? Или эти ублюдки с другой стороны?

Я схватил Макса за ворот.

— Звони всем! Поднимай связи! Найди её!

Он кивнул, белый как мел, и полез за телефоном. Саша стоял у выхода, караулил:

— Тём, надо валить.

Я вернулся в Питер через две недели. Две недели ада, где каждый день был как пытка: поиски, звонки, связи, которые вели в никуда. Макс и Саша держались рядом, но я чувствовал, как схожу с ума. Не ел, не спал, только рыскал по той проклятой зоне, как волк, потерявший след. А теперь — Питер. Холодный, дождливый, как всегда. Я мчался к дяде, не думая ни о чём, кроме одного: он знает. Он должен знать, где она. Если не он её забрал, то его люди. Или он покрывает тех, кто это сделал.

Поднимаюсь по лестнице в его офис — здание Минобороны, пропуск, охрана, всё как в тумане. В коридоре перед его дверью сидят люди: мужчина, женщина и подросток. Они рыдают. Мужчина — седой, сгорбленный, женщина — в платке, лицо опухшее от слёз, девчонка лет тринадцати прижимается к ней, всхлипывая. Я замер на секунду. Кто они? Почему здесь? Но времени нет. Я рву дверь, почти пинаю её ногой, вваливаюсь внутрь и сразу бросаюсь на дядю.

— Где она? — рычу я, хватая его за ворот рубашки. Он сидит за столом, в форме, с какими-то бумагами, и даже не дёргается. Только смотрит на меня спокойно, как на ребёнка.

Он молчит.

— Сука, где она? Я клянусь, я тебя убью! — ору я, прижимая его к спинке кресла. В глазах красная пелена, руки трясутся.

— Артём, тише, успокойся, — цедит он сквозь зубы, не сопротивляясь, но в голосе сталь.

— Где. Она.

Дядя отталкивает меня — резко, но не грубо, — встаёт, смотрит на дверь, а после спокойно идёт и закрывает её. Щелчок замка отдаётся в голове, как выстрел.

— Я не знаю, где она.

— Не ври, сука, не ври!

— Полегче на поворотах, сынок.

— Если ты её хоть пальцем тронешь, я клянусь...

Дядя тяжело вздыхает, подходит ближе, но не агрессивно. В его глазах что-то мелькает — жалость? Сожаление? Это бесит ещё больше.

— Артём, в коридоре сидят её мать, отец и сестра. Им... им и так тяжело.

Я оборачиваюсь на закрытую дверь, как будто могу увидеть сквозь неё. Те люди... Её семья? Мама, папа, Катя? Сердце сжимается. Они здесь. Рыдают. Почему?

— Они знают?

Дядя подходит к своему столу, открывает ноутбук. Пальцы стучат по клавишам, медленно, как будто он тянет время.

— Ты сегодня вернулся?

— Да, — прорычал я, подходя ближе, готовый снова схватить его.

— Артём, послушай. Я сейчас тебе кое-что покажу, но поверь мне, я ей ничего не делал. То, что ты увидишь, я к этому не имею никакого отношения. — Он говорит обрывисто, будто подбирает слова, взгляд избегает моего.

— Что там?

Дядя поворачивает ноутбук ко мне. Экран загорается новостным сайтом. Заголовок бьёт в глаза: "Убита российская журналистка Елена Морозова в зоне специальной военной операции. Она была отправлена редакцией 'Городского вестника' для подготовки репортажа о гуманитарной помощи и работе волонтёров на передовой". Дальше текст: детали, дата — три дня назад. И фото. Чёртово фото.

Лицо и кровь заблюрены, но... Одежда. Та же куртка, в которой она уехала, с потрёпанным карманом, где я прятал трекер. И подвеска. Та, что я сделал на заказ специально для неё. Серебряное сердце, разбитое на обломки, но склеенное золотыми прожилками — символ нашей любви, собранной из руин того землетрясения в Кахраманмараше. "Под обломками мы нашли друг друга", — сказал я, когда дарил её. Она всегда носила её под одеждой, близко к сердцу. На фото она видна — выбилась из-под воротника, блестит в вспышке камеры. Я узнал бы её из тысячи.