Чтение онлайн

И я разсказываю ленеману все. Онъ идетъ за газетой, и мы читаемъ съ нимъ вмст: «Новое изобртеніе… Нашъ сотрудникъ отправился на мсто… Пила особенной конструкціи, она можетъ имть громадное значеніе для лсопромышленниковъ… Эта машина заключается къ слдующемъ…»

— Вдь не хотите же вы сказать, что вы изобрли пилу?

— Да, я изобрлъ ее.

— И капитанъ хочетъ украсть ее? Нтъ, это великолпно! это восхитительно! Но положитесь на меня. Видлъ ли кто-нибудь, что вы работали надъ вашимъ изобртеніемъ?

— Да, вс люди капитана.

— Клянусь, я никогда ничего подобнаго не видалъ! Украсть ваше изобртеніе! А деньги-то, вдь это пахнетъ милліономъ!

Я долженъ былъ признаться, что не понимаю капитана.

— Но я-то его хорошо понимаю! Не даромъ я ленеманъ. Признаться, я уже давно подозрвалъ этого человка. Онъ вовсе ужъ не такъ богатъ, какимъ онъ представлялся. А теперь я ему пошлю письмо, маленькое коротенькое письмецо отъ меня. Что вы на это скажете? Ха-ха-ха! Положитесь ка меня!

Но я сталъ обдумывать это дло. Ленеманъ слишкомъ горячился; могло случиться, что капитанъ не виноватъ, что перепуталъ корреспондентъ. Я попросилъ ленемана позволить написать мн самому.

— И вступать въ переговоры съ этимъ обманщикомъ? Никогда! Предоставьте мн все это дло. А кром того, если вы сами напишите, то слогъ у васъ будетъ не такъ хорошъ, какъ у меня.

Однако я добился того, что онъ уступилъ мн, и было ршено, что первое письмо напишу я, а ужъ потомъ онъ вмшается въ это дло. Я опять получилъ почтовую бумагу отъ ленемана.

Изъ моего писанья въ этотъ вечеръ ничего не вышло. Этотъ день былъ такъ полонъ впечатлній, и я былъ все еще очень взволнованъ. Я думалъ, думалъ и ршилъ: ради жены я не хочу писать самому капитану, но я напишу моему товарищу Фалькенбергу нсколько словъ и попрошу его присматривать за машиной.

Ночью ко мн опять приходила покойница, — эта ужасная женщина, которая не давала мн покоя изъ-за своего ногтя съ большого пальца. Весь день я провелъ въ волненіи, и она, какъ нарочно, явилась ко мн ночью. Поледенвъ отъ ужаса, я вижу, какъ она входить ко мн, останавливается посреди комнаты и протягиваетъ мн руку. У противоположной стны спалъ мой товарищъ по рубк дровъ, и для меня было большимъ утшеніемъ, когда я услыхалъ, что и онъ стонетъ и безпокоится во сн, что и онъ въ опасности. Я качаю головой, желая дать понять покойниц, что я уже похоронилъ ноготь на покойномъ мст, и что больше я ничего не могу сдлать. Но покойница продолжаетъ стоятъ. Я попросилъ прощенья; но вдругъ меня охватываетъ злоба, я выхожу изъ себя и объявляю, что я не хочу больше съ ней возиться. Я взялъ ея ноготь не надолго, но уже нсколько мсяцевъ тому назадъ я сдлалъ самъ другой ноготь, а ея похоронилъ… Тогда она бокомъ пробирается къ моему изголовью и хочетъ подойти ко мн сзади. Я вскакиваю съ постели и испускаю крикъ.

— Что случилось? — спрашиваетъ мой товарищъ со своей постели.

Я тру себ глаза и отвчаю, что видлъ сонъ.

— А кто сюда приходилъ? — спрашиваетъ парень.

— Не знаю. Разв здсь кто-нибудь былъ?

— Я видлъ, какъ кто-то прошелъ…

Прошло два дня и я слъ наконецъ, писать Фалькенбергу. Я былъ снова спокоенъ и разсудителенъ: «Я оставилъ въ Эвербё свою милу, — писалъ я:- быть можетъ, впослдствіи она будетъ имть нкоторое значеніе для лсопромышленниковъ, и я при первой возможности приду за ней. Пожалуйста, посмотри, чтобы она не испортилась».

Воръ какъ я былъ деликатенъ. Въ этомъ письм было много достоинства. Конечно, Фалькенбергъ разскажетъ о немъ въ кухн и, быть можетъ, покажетъ его, и вс найдутъ, что письмо очень благородно. Но въ письм моемъ была не одна только краткость; я назначилъ опредленный срокъ, чтобы придать больше дловитости своему посланію:- въ понедльникъ, 11-го декабря, я приду за машиной.

Я подумалъ: этотъ срокъ врный и опредленный, — если машины въ понедльникъ тамъ не будетъ, то что-нибудь да придется предпринять.

Я самъ отнесъ письмо на почту и снова наклеилъ на конверт цлую полосу марокъ…

Мое сладкое опьяненіе все еще продолжалось: я получилъ самое очаровательное письмо на свт, я носилъ его на груди, оно было написано ко мн. Не пишите. Отлично, но я могъ прійти. А подъ конецъ стояла черта.

Вдь не могъ же я ошибаться относительно подчеркнутыхъ словъ? Выть можетъ, они означали запрещеніе вообще? Дамы такъ любятъ подчеркивать всевозможныя слова и ставить тире и тутъ, и тамъ. Но не она, нтъ, не она!

Черезъ нсколько дней работа у ленемана должна была быть окончена. Это было хорошо, все было разсчитано, — одиннадцатаго я буду въ Эвербё! Это будетъ какъ разъ во-время. Если капитанъ дйствительно имлъ какіе-нибудь виды на мою машину, то надо было дйствовалъ скоре. Неужто же позволить совершенно чужому человку украсть у меня изъ-подъ носа милліонъ, пріобртенный мною собственнымъ трудомъ? Разв я не трудился надъ машиной? Я началъ сожалть, что написалъ Фалькенбергу такое деликатное письмо; оно могло бы быть написано гораздо рзче. А теперь, чего добраго, онъ не поврить, что я человкъ съ характеромъ. Можно ожидать, что онъ, пожалуй, будетъ еще свидтельствовать противъ меня, скажетъ, что я не изобрлъ машину. Ха-ха, дружище Фалькенбергъ, этого еще недоставало! Во первыхъ, ты лишишься царствія небеснаго; но если это для тебя ничего не значитъ, то я донесу о твоемъ лжесвидтельств моему другу и покровителю ленеману. А ты знаешь, къ чему это поведетъ?

— Конечно, вамъ надо итти туда, — сказалъ ленеманъ, когда я разсказалъ ему о своихъ планахъ. — И, пожалуйста, возвращайтесь ко мн съ машиной. Вы должны заботиться о своихъ интересахъ; тутъ, можетъ быть, дло идетъ о цломъ состояніи.

На другой день почта принесла извстіе, которое сразу измняло положеніе дла: капитанъ Фалькенбергъ писалъ самъ въ газет, что, — вслдствіе недоразумнія, ему приписали изобртеніе новой пилы, тогда какъ изобрлъ эту машину одинъ работникъ, который одно время служилъ у него въ имніи. Что касается до самой машины, то онъ воздерживается отъ какого-либо сужденія о ней. Капитанъ Фалькенбергъ.

Мы съ ленеманомъ стоимъ и смотримъ другъ на друга.

— Что вы теперь скажете? — спросилъ онъ.

— Капитанъ, во всякомъ случа, не виновенъ.

— Вотъ какъ. А знаете ли, что я думаю?

Пауза. Ленеманъ остается ленеманомъ съ головы до ногъ и везд видитъ интриги.

— Онъ виновенъ.

— Въ самомъ дл?

— Къ такимъ штукамъ мн не привыкать стать. Теперь онъ заметаетъ слды; ваше письмо его испугало. Ха-ха-ха!

Я долженъ былъ сознаться ленеману, что я вовсе не писалъ капитану, а послалъ только маленькую записочку работнику въ Эвербё, и что даже и эта записочка не успла дойти по назначенію, такъ какъ я отослалъ ее только вчера вечеромъ.

Тогда ленеманъ замолкъ и не старался больше найти интриги. Напротивъ, съ этой минуты онъ какъ будто усумнился въ значеніи всего изобртенія.

— Весьма возможно, что вся эта машина просто дрянь какая-нибудь, — сказалъ онъ. Но потомъ онъ прибавилъ добродушно:- я хотлъ сказать, что, быть можетъ, она требуетъ передлки и усовершенствованія. Вы сами знаете, какъ приходится постоянпо передлывать военныя суда и летательныя машины… Вы все-таки ршили итти туда?

— Да.

На этотъ разъ я ничего не слыхалъ относительно того, чтобы я возвращался обратно съ машиной; по ленеманъ далъ мн хорошее свидтельство. Онъ охотно оставилъ бы меня у себя дольше, — написалъ онъ, — но я долженъ былъ прервать у него работу вслдствіи того, что у меня были свои дла въ другомъ мст…