Чтение онлайн

С. 317. …доктор Амалия фон Витвиль, одна из самых очаровательных дам, которых можно встретить, аристократка… – Фамилия единственной из трех сестер Баховен, состоящей в браке (Wytwyl), по-видимому, образована от англ. wit (ум) и will (воля), но может подразумеваться и нем. Wut (ярость, злоба) в русле обычной у Набокова игры слов в фамилиях психоаналитиков, имеющих у него, как правило, немецкое происхождение (д-р Бианка Шварцман и д-р Мелани Вейсс в «Лолите», д-р Эрих Винд в «Пнине», д-р Зиг Хайлер в «Аде» и др.). Вместе с тем указание на аристократизм фон Витвиль может намекать на известную светскую красавицу своего времени баронессу Амалию фон Крюденер (в русских источниках Амалия Максимилиановна Криденер, урожд. графиня Лерхенфельд, 1808–1888), которая родилась от внебрачной связи и в которую был влюблен Ф. Тютчев, посвящавший ей стихи.

С. 318. …«ячесть» эго выходит «ouf» (вон)… – В оригинале игра слов с фрейдистской терминологией строится на созвучии «эго» с англ. egg (яйцо); «ouf» – искаженный немецкий предлог auf (на, в, за) смешан с англ. out (вне, вон).

С. 319. frishtik [легкий завтрак] – фриштык – от нем. Fruhstuck (завтрак).

Королевское Ущелье, одно из чудес природы, за несколько геологических эр прорезанное насыщенными песком водами бурной реки Сакры… – Здесь вновь проявляются реалии из набоковского (авторского) мира: Королевское ущелье (the Royal Gorge) – каньон реки Арканзас к западу от Каньон-Сити, Колорадо; название реки (Sakra) – неполная анаграмма реки Арканзас (Arkansas). В свете авторского (божественного) присутствия в романе Сакра может намекать на «сакральность».

ранчо «Невестина фата» («Bridal Veil Ranch») отсылает к часто используемому названию водопадов, один из самых известных находится в Йосемитском национальном парке (Калифорния).

С. 319–320. Кристалсен, лишенный чувства прекрасного, остался внутри <…> даже у этих стальных людей случаются семейные неприятности. – Аллюзия не только на Сталина, но и на популярного героя американских комиксов Супермена, одно из имен которого «The Man of Steel» (Человек из стали). Кристалсен, по аналогии и по этимологии его имени, – «Человек из кристалла». В 1942 г. Набоков сочинил стихотворение «Жалобная песнь Супермена», выведя непобедимого супергероя в образе несчастного одиночки, не решающегося сделать предложение Лоис Лейн (подр. см.: Бабиков А. Возвращение «Супермена» Набокова // Набоков В. Поэмы 1918–1947. Жалобная песнь Супермена / Сост., статья, пер., коммент. А. Бабикова. М.: АСТ: Corpus, 2023. С. 183–209). Л. Токер обратила внимание на то, что Kristalsen, как в русской транслитерации пишется имя секретаря Совета старейшин, напоминает о нем. Kristallnacht – Хрустальной ночи, скоординированном нацистами еврейском погроме в Германии в ноябре 1938 г. (Toker L. The Mystery of Literary Structures. Ithaca & L.: Cornell University Press, 1989. P. 183–184).

С. 320. Это продолжалось так долго, что наконец один из солдат со смехом заметил: «Podi galonishcha dva vysvistal za-noch» [Поди, галлонища два высвистал за ночь]. Здесь она попала в аварию. – Просторечная фраза солдата напоминает слова анонимного подвыпившего рассказчика в 12-м эпизоде «Улисса» Джойса: «gob, must have done about a gallon» («ну сила не меньше галлона напрудил» – в переводе В. Хинкиса и С. Хоружего). В этом эпизоде аноним рассказывает о том, как в кабаке Барни Кирнана собралась патриотическая компания, к которой присоединился и Леопольд Блум, но которого, как еврея, собравшиеся недолюбливают и считают чужаком. Возникший вскоре конфликт кончается тем, что Блум садится в кэб, а один из самых ярых патриотов, называемый Гражданином, запускает в него жестяную банку. Эта сцена повторяется уже в гл. 6 романа Набокова, в конце которой Круг, повздоривший с деревенскими полицейскими в участке, садится в повозку, провожаемый насмешками: «Один из крестьян с рассудительным видом слегка постучал себя по виску, и его приятель кивнул. Стоявший за открытым окном молодой полицейский нацелился огрызком яблока в спину Круга, но его остановил более степенный товарищ. Повозка тронулась». В «Улиссе» приведенные слова звучат, пока рассказчик справляет малую нужду, однако мысли его бродят вокруг разных тем: «пока выпускал свой заряд я себе говорю я ж замечал ей-ей что его (две пинты от Джо и у Слэттри одна) его так и тянет куда-то смыться <…> а когда они жили в (темная лошадка) Сикун рассказывал как бывало сидят за картами а они представляются будто ребенок болен (ну сила не меньше галлона напрудил) и эта его вислозадая половина сообщает по внутреннему телефону мол ей лучше <…>» (Джойс Дж. Дублинцы. Улисс. С. 631. Курсив Джойса). Здесь обращает на себя внимание упоминание жены и больного ребенка – и схожим образом мысли Круга во время поездки и в придорожной сцене обращены к его сыну, а о жене он вспоминает сразу же после грубой фразы солдата.

В статье «О некоторых анаграммах в творчестве Владимира Набокова» А. А. Долинин сделал попытку интерпретировать слова солдата как зашифрованное «письмо» Ольги, адресованное Кругу. Приведем его аргументы: «<…> после того, как мотив письма в загробный мир или письма из загробного мира (недешифруемого письма) уже развит, появляется, как я думаю, и сама анаграмма. В очень важной сцене. Сын Круга убит. Круг об этом еще не знает. Его везут в санаторий <…> где произошло это ужасное происшествие. По дороге машина с Кругом останавливается в горах на том самом месте (место маркировано), где Круг и его жена попали в автомобильную аварию <…>. Сопровождающий Круга начальник тайной полиции Кристалсен читает в этот момент длинное письмо личного свойства (опять мотив письма). Круг выходит из машины и долго стоит у скалы. Один из солдат, наблюдающих за Кругом, произносит странную фразу <…>. Фраза как бы мотивирована на уровне материально-телесного низа, по выражению М. М. Бахтина, так как солдат думает, что Круг стоит у скалы и мочится, потому что выпил два галлона пива. Но сразу обращает на себя внимание некоторая странность этой фразы. Мы никогда не используем увеличительный суффикс с мерой объема. Кроме того, интересно, что слово “галлон” написано в этой фразе с одним “л” (во всех других случаях романа <sic!> оно написано с двумя). Сама фраза, начинающаяся со слова “поди”, кажется искусственной. В ней сразу обращают на себя внимание две вещи. Анаграмма имени мертвой жены Круга (“галон – Ольга”) и анаграмма имени убитого уже к тому времени мальчика, сына его, Давида (“поди… два”). В самом начале этой фразы мерцают два имени убитых героев книги. Если это мотив письма, то это некое письмо от убитых, письмо, посланное из другого мира с позиции полного авторского знания о том, что было, о том, что есть, и о том, что будет. Можно ли расшифровать эту анаграмму? Она очень длинная, в ней тридцать три буквы. <…> Ясно, что в этой фразе <…> прочитываются некоторые ключевые слова романа. <…> Таким образом, здесь анаграмма – это некое сообщение о том, что и Ольга, и Давид просто вышли из этого жуткого, жестокого, чудовищного мира в некоторый иной мир, в “счастливую ночь”, как в конце романа бабочки входят в ночной и счастливый мир автора. Единственный вариант, который у меня получился и который полностью соответствует всем буквам, – это письмо следующего содержания: “Наш Давид выполз в ночь счастья. Ольга”. Это не самое удовлетворительное решение, но, однако, мотивированное. Оно мотивировано темой выползания через туннель (напомню, что любимая игра мальчика Давида – это ползать через туннель)» (Культура русской диаспоры. Владимир Набоков – 100. С. 105–106).

Сделанный из этого набора искаженных деталей и прямых ошибок (Круга везут вовсе не в «санаторий», у Кристалсена должность секретаря Совета старейшин, а не «начальника тайной полиции», Ольга не была убита, а бабочка в конце романа только одна – душа Ольги, на что указывает Набоков в Предисловии) вывод о том, что фраза является «письмом» Ольги, нам представляется неубедительным.

Прежде всего, слабым местом долининской интерпретации оказывается уже само стремление строить именно русскую анаграмму из этой фразы, то есть исходить из того, что анаграмма не только есть, но и что автор предназначил ее русскоязычному читателю, тогда как роман был написан для читателя англоязычного и издан в Америке. Фраза написана латиницей, что позволяет англоязычному читателю, подозревающему в ней шифрованное сообщение, искать английские слова и выражения (к примеру: «a long day» – «долгий день», «last day» – «последний день», «against all odds» – «вопреки всему», «goal» – «гол», «цель») или имена («I. V. Stalin» и даже «A. A. Dolinin»).

Во-вторых, анаграмма у Набокова всегда выразительна, экономна и точна, как шахматная задача (к примеру, дешифрованная Г. Барабтарло псевдоитальянская фраза в «Приглашении на казнь» «Mali e trano t’amesti» – «Смерть мила – это тайна» или раскрытая нами анаграмма в имени кровавого вождя бунтовщиков в «Трагедии господина Морна»: Тременс – Смертен), однако слово «наш», которым Долинин начинает свою версию, оказывается попросту лишним (чей же еще может быть Давид в послании жены к мужу, к тому же сообщающей свое имя?). Ничто не мешало Набокову, если бы он строил фразу-анаграмму, обойтись без этой «пассивной пешки», добавленной ради исправления «наспех состряпанной шахматной задачи» (как сказано в гл. 6 романа по другому поводу).

В-третьих, выражение «выполз в ночь счастья» (по-видимому, должно быть «счастия», так как в разбираемой фразе три буквы «и», а в версии Долинина только две, считая с «ы») представляется до того неуклюжим и нелепым, что само по себе нуждается в дешифровке и «переводе» на литературный язык, даже без анаграмматического препятствия. К тому же «ночь счастья» (или счастия) звучит плоско и двусмысленно, и если любимой игрой Давида, как пишет Долинин, было ползанье по туннелям (хотя в последних главах он предпочитал играть в поезд), то после смерти «выползти» он должен был к свету, а не обратно в ночь (лучи света из мира автора озаряют последние страницы романа, к свету, льющемуся из комнаты автора, летит бабочка).

В-четвертых, в рукописи романа (с. 250), к которой Долинину стоило обратиться, первое слово фразы написано как «Podee», а не как «Podi» – изменение было сделано уже за пределами рукописи на более поздних стадиях унификации и уточнения транслитерации. Это означает, что никакого целостного анаграмматического содержания фраза не предусматривала, поскольку «ee» вместо «i» совершенно меняет общий набор букв и возможных буквенных комбинаций. Само же начало фразы со слова «поди», употребляемого для выражения удивления (как разговорное «gob» в приведенной фразе Джойса), не кажется нам искусственным, в литературе немало примеров такого рода зачинов, причем именно с использованием числительных, например: «Поди два долларя стоит, ваше благородие?!» (К. М. Станюкович, «Василий Иванович», 1866); «Поди, семь раз на дню яичным мылом моешься?» (Ф. К. Соллогуб, «Творимая легенда», часть первая, 1905).

В-пятых, логично предположить, что в финале романа, в котором то и дело обнаруживает свое присутствие автор-создатель, зашифрованное послание или сообщение (не «письмо», разумеется, как пишет Долинин), тем более на русском языке, должно скорее принадлежать ему. Если идти по пути поиска именно русской, а не английской анаграммы, связывающей трагический контекст книги (смерть Ольги, страдания Давида и отчаяние Круга) с идеей неявного авторского утешения героя, то с тем же успехом мы можем предложить собственную версию авторского послания: «Olga, David schastlivy, poznavshi noch’. A.». Эта версия, может быть, менее вычурная и неловкая, чем у Долинина, но столь же искусственная и маловыразительная, мотивирована не только ключевой темой авторского присутствия и вмешательства, но и крайне важными в философии романа паскалевскими рассуждениями Круга о том, что «этот neant [небытие] никаких ужасов не содержит. То, что мы безуспешно пытаемся сделать, это наполнить благополучно пройденную нами бездну ужасами, позаимствованными из бездны, лежащей впереди <…>» (гл. 16). Составленное нами послание прямо подтверждает эту его догадку. И все же по своей функциональности оно не идет в сравнение с уже разобранной нами фразой Ольги в гл. 3 романа «togliwn ochnat divodiv [ежедневный сюрприз пробуждения]», предположительно содержащей предостережение («go not to lawn, D[a]vid» – «не ходи на лужайку, Д[а]вид»), но оставляющей надежду («сюрприз пробуждения»), что смерть все же может быть «мила».

Что касается слова «галонища», с одним «л», в чем Долинин видит знак скрытого смысла, утверждая, что якобы «во всех других случаях романа оно написано с двумя» (других случаев нет, слово встречается только один раз), то о нем следует сказать подробнее. По нашему мнению, никаких особых указаний его написание не несет, это, судя по всему, обычная опечатка, коих немало в книге: в рукописи романа слово написано правильно, с двумя «l», и следов конструирования анаграммы там нет (притом что вся страница представляет собой черновик с обильной и разнообразной правкой). Слово «gallon» во фразе солдата потребовалось Набокову, на наш взгляд, не в анаграмматических целях, а ради возможности его прочтения англоязычным читателем (и вот почему Набоков утяжелил его увеличительным суффиксом – чтобы простое английское слово предстало в том же искаженном местным наречием виде, в каком в романе даются многие иностранные слова и гибридные формы), ради отсылки к похожей сцене в «Улиссе» и ради гротескно-шуточной семантической связи с двумя эпизодическими персонажами. Дело в том, что в рукописи романа имя начальника экспериментальной станции не Хаммеке, а «Dr. Gallon» (д-р Галлон), при этом в невычеркнутом пояснении в скобках сказано, что Галлонов в романе два, как два Круга (Адам и Мартин), – второй Галлон – владелец магазина в озерном городке, где Давид купил игрушечный автомобиль (гл. 6). Именно в гл. 6 и происходит приведенный нами эпизод с отъездом Круга от полицейского участка, напоминающий отъезд Блума от дублинского кабака, а следовательно, два галлона в словах солдата по первоначальному замыслу Набокова должны были связать обе сцены (покупка игрушечного автомобиля перед арестом Максимовых и остановка в горах перед посещением экспериментальной станции) не только между собой, но и с соответствующим местом «Улисса», где возникает и «галлон», и «больной ребенок», и «жена». В рукописи (на с. 250) пояснение в скобках написано так (перевожу): «Галлонов было два, как было два Круга, другой Галлон владел магазином игрушек в озерном городке, мы встречали его прежде». Изменение фамилии д-ра Галлона на д-ра Хаммеке (ради связи с вульгарным интерпретатором «Гамлета» проф. Хаммом) на более поздних стадиях подготовки книги привело к отказу от этой композиционной связки и к исключению пояснительного фрагмента о двух Галлонах.