Чтение онлайн

Хан: Любопытная точка зрения, хотя меня интересовало несколько другое. Женщины, только еще живые.

Обмывальщица: С живыми женщинами я стараюсь не иметь дела. Они сильнее скупятся, торгуются и мешают работать своими причитаниями.

Хан: А кого из наших общих знакомых ты помнишь живым?

Обмывальщица: Лучше всех — конечно, Фархада. Я же ходила к нему за телами. Порой приходилось подождать, когда тот, за кем я пришла, был еще не совсем умерщвлен или только числился на очереди. И однажды я поймала себя на мысли, что такое ожидание мне самой интересно, потому что я любуюсь искусством Фархада. Казалось бы, чего проще отрубить голову? Но ведь он ухитрялся к каждому найти особый подход, учесть все особенности. Одного положит, другого поставит лицом или полубоком, кому прямо отсечет, кому наискосочек…

Хан: Как же, помню. Я всегда восхищался шеей Зубейды, и Фархад, хотя и не мог знать об этом, срезал ее аккуратненько, хоть назад приставляй. Самому ему не так повезло.

Обмывальщица: Понятно, где ж второго такого умельца найдешь?

Хан: Сам виноват. Хорошо зарабатывал, одежда ему шла, зачем же еще взятки брать? Все жадность.

Обмывальщица: Это точно, сколько денег зря пропало! Копил-копил, а спрашивается — для кого?

Хан: Лекарь мне тут объяснял, что истинная ценность — только знания. Как ты считаешь?

Обмывальщица: Трудно сказать. Фархад и до знаний был жадным. Уж такая натура основательная — настоящий мужчина! Мы ведь с ним дружили, иногда не по работе, а просто так встречались. Все-то ему мало было, все-то надо было знать. У купцов, у путешественников расспрашивал, как там в других странах делается. Даже с эфиопским принцем об этом побеседовал, прежде чем удавить. Я, помнится, жду, от нетерпения сгораю, уж так любопытно чернокожего в работу получить, а Фархад все расспрашивает его, что-то себе записывает.

Хан: Он у лучших лекарей учился.

Обмывальщица: Не только. Он и ненужные трупы тайком изучал, разбирался.

Хан: Да? То-то он массаж делал так замечательно. Ты, кстати, не умеешь?

Обмывальщица: До Фархада мне далеко. Он про каждую жилочку знал — куда она ведет, как на человека действует. Но у меня руки ловкие, привычные, и человеческое тело я тоже знаю неплохо. Если позволишь, могу остаться при тебе.

Хан: Чтобы не перехватили выгодную работу?

Обмывальщица: Я могу пригодиться и в других качествах.

Хан: В других качествах мне сейчас достаточно и одной женщины. Греть об нее спину, когда знобит.

Обмывальщица: Да, я заметила, у нее гладкое и мягкое тело. Но она молода и глупа, и ничего не знает, кроме базаров, где ее продавали. Иначе она додумалась бы, как услужить тебе более плодотворно. Например — передавая твои приказы тем, кто разбежался. Они же ушли недалеко, только вне досягаемости твоего голоса. Слышишь, где бьет барабан?

Хан: И ты считаешь, что готова передавать мои приказы?

Обмывальщица: Вполне готова. У меня на это хватит и воды, и мыла, и чистого полотна на саваны скопилось достаточно — ведь в последнее время работы почти не было.

Хан: Опять жадность! И не боишься, что пошлю к палачу с приказом казнить тебя же? И даже в его искусстве утешения найти не сможешь, до Фархада ему далеко. Другие обмывальщицы все на свете проклянут, пока твои останки в приличный вид привести сумеют.

Обмывальщица: Как будет угодно, повелитель. Мое ремесло связано с риском. Иногда царапинки бывает достаточно.

Хан: А что, работы действительно стало мало?

Обмывальщица: Откуда ж ей взяться? Твой гнев ни до кого не доходит, походов тоже нет. Воины от нечего делать спят целыми днями.

Хан: Разве может быть нечего делать, когда вокруг степь?

Обмывальщица: Что толку в степи без походов? Ты завоевал все вокруг, что только мог.

Хан: Это очень обидно, когда мог — и не можешь.

Обмывальщица: Мне знакомо это чувство. Так обидно было в Вавилоне! Четыреста тысяч человек — и все в реку!

Хан: Что ты, гораздо меньше. Перед этим была осада, штурм. Так что всего тысяч триста.

Обмывальщица: Все равно было незабываемое зрелище. Непрерывный поток — мужчины, женщины, с царем и его семейством, все целенькие, неповрежденные, а обмывает их река. Все перед глазами — только руку протяни, идут день, другой, и все мимо.

Хан: Да, это особенно обидно, когда близко, а уже недоступно.

Обмывальщица: Вот поэтому я и предлагаю передавать твои приказы. Может, захочешь кого-то вызвать, увидеть наследников?

Хан: Не стоит. Сейчас наследники, вроде, определены. А придут они сюда — и вдруг не угодят? Снова ломай тогда голову, кого назначить. А на такие мелочи жалко тратить остаток времени, хочется думать лишь о главном. Потому что времени мало, а степь такая большая… (Вбегает Танцовщица и начинает пляску). Это еще кто?

Обмывальщица: Просто танцовщица.

Хан: Зачем она здесь?

Обмывальщица: Наверное, вспомнила, что утром надо взбодрить государя.

Хан: Как по-твоему, она настолько глупа или настолько дисциплинирована?

Обмывальщица: По-моему, она дисциплинирована, но глупа.

Хан: И что это она изображает?

Обмывальщица: Это “Распускающийся цветок”, туранский танец. Покрывала откидываются, как раскрывающиеся лепестки. Но основное внимание здесь надо обращать на ее груди. Для такого танца груди танцовщицы должны быть незрелыми и тугими, а в ходе пляски сами собой наливаться соками, словно цветочные бутоны.

Хан: Стоп, хватит! Девочка, может быть, ты поможешь мне найти ответ на вопрос. Ты понимаешь в женщинах?

Танцовщица: Нет, повелитель. Нам строго запрещено заниматься этим между собой.

Хан: И в мужчинах тоже не разбираешься?

Танцовщица: Это тем более запрещено.

Хан: О чем же ты думаешь? Неужели о фундаментальных истинах, народах и государствах?

Танцовщица: Обычно я обдумываю свои танцы и повторяю в уме их движения, чтобы не ошибиться.

Хан: Тогда не ошибись. Твое следующее движение — вон отсюда! (Танцовщица выбегает). А где ты научилась разбираться в танцах?