Чтение онлайн

Обмывальщица: Мне иногда приходится бывать у танцовщиц. У них тоже рискованное ремесло, особенно у придворных. Надо все время быть на виду у повелителей, и при этом не ошибиться.

Хан: Все же богатая у тебя жизнь! Со всеми тебя что-нибудь связывает — и с танцовщицами, и с палачами, и с царями.

Обмывальщица: У каждого своя жизнь, непохожая на другую. Но есть вещи, нужные всем и общие для всех.

Хан: Добро и зло? Свет и тьма?

Обмывальщица: Вода, мыло и чистое полотно.

Хан: Раз они так необходимы, почему же ты не носишь их с собой?

Обмывальщица: Я все оставила недалеко отсюда. А что, разве сейчас это кому-нибудь уже нужно?

Хан: Пока нет, но вдруг понадобится. Или мне просто захочется посмотреть на твою работу? Ступай, принеси. (Обмывальщица Трупов уходит, тут же появляется Лекарь). О, вот и лекарь пожаловал! Ну как там за кустами? Откуда сегодня дует ветер?

Лекарь: Не знаю, государь, за кустами ветра не чувствуется.

Хан: Неправда. Степной ветер всегда чувствуется, его запах ни с чем не спутаешь.

Лекарь: Мое сознание отмечает только отдельные запахи лекарственных растений. На остальное я привык не обращать внимания.

Хан: Досадно. Значит, ты не обратил внимания, что рядом с тобой спала моя рабыня, а у нее довольно аппетитные сисечки.

Лекарь: Конечно, я ее заметил. Но она легла совсем за другими кустами, далеко от меня. Я скорее оскопил бы себя, чем приблизился к наложнице государя. Что же касается ее органов, то насколько я знаю, она здорова, и у меня не было нужды подробно их рассматривать.

Хан: А зря. Даже удивительно, что такой ученый человек — и ничего не соображаешь в жизни. Если степь для тебя — слишком сложно, то может, все же попробуешь начать с женщин?

Лекарь: Законы моего ремесла не позволяют мне размениваться на частности.

Хан: Но как раз частности бывают у женщин очень соблазнительными.

Лекарь: Ты забываешь, государь, что я смотрю на многие вещи иначе. Чем соблазнительнее может быть та или иная женская часть для неискушенного человека, тем больше опасностей она представляет с точки зрения возможных болезней. В конце концов, завести женщину для лекаря — это все равно, что завести постоянного, а с профессиональной точки зрения далеко не самого интересного пациента, которому придется все время уделять внимание и обслуживать в ущерб другим пациентам.

Хан: Ты все перепутал. Служить — женщине? Это она должна служить тебе. Как хорошо это умели некоторые мои женщины — Чичак, Гюзель… Они до сих пор мне служат — потому что мне приятно их вспомнить. Они умрут только вместе со мной. Любопытно, правда? Моя смерть станет смертью любви, которую я же убил.

Лекарь: Просто ты — властелин. У нас разные жизненные пути, а для служения добру надо оставаться свободным.

Хан: Но разве ты свободен?

Лекарь: Я не ограничен второстепенными мелочами, и ни один человек не связывает меня житейскими узами.

Хан: Ни один? Врешь. А ты сам?

Лекарь: Конечно, я зависим сам от себя. Но не связан другими оковами, а значит, свободен, как перекати-поле и волен перемещаться, повинуясь лишь ветрам жизни.

Хан: А ветра ты не любишь, он тебе мешает. К тому же, ты не разбираешься в запахах. Но как же тогда отличить перекати-поле от засохшего дерьма?

Лекарь: В твоих словах заложен очень глубокий смысл. Ведь если разобраться, то каждый человек имеет нечто общее с предметом, названным тобою. Потому что наш мир — это мир скрытых и открытых недугов, мир увечных и страдающих.

Хан: То есть — большая и сытная кормушка?

Лекарь: Не только. Ведь и сами люди нуждаются во мне, я несу им добро.

Хан: Да откуда ты знаешь, что такое добро? Для младенца добро — когда из теплой сиськи течет молоко, а для убийцы — когда течет кровь.

Лекарь: Но у младенца и у убийцы может быть одинаковая болезнь.

Хан: И твое добро — их лечить?

Лекарь: Да, государь. Но я лечу не убийцу или младенца, а болезнь. Остальное — дело высших сил, а не лекаря.

Хан: Хорошо. Предположим, ты своим искусством лечил в Вавилоне людей от холеры.

Лекарь: И вылечил почти тысячу человек.

Хан: О твоем искусстве узнали при моем дворе и позвали сюда.

Лекарь: И я прибыл вовремя. Я вылечил от холеры тебя.

Хан: А я пошел на Вавилон и утопил твою тысячу. Да еще двести девяносто девять в придачу. Зачем же ты их лечил? Получается наоборот — ты убил их своим искусством.

Лекарь: Убил не я. Жизнь и смерть — в компетенции высших сил. А я нес только добро.

Хан: Ты опять ничего не понял. Ладно, ты вылечил меня от холеры, и я смог пойти на Герат. После штурма там была от трупов такая вонища, что началась холера. И ты принялся лечить уцелевших. Выходит, ты сам породил болезнь, чтобы ее же лечить?

Лекарь: Болезнь породила война, а не мое лечение.

Хан: На все у тебя готовы гладкие ответы. Сразу видно ученого человека.

Лекарь: Чем больше учишься, тем больше можешь.

Хан: Видишь, как несправедливо. Ты столько можешь — и ничего путного не хочешь. А я хочу так много — и ничего не могу.

Лекарь: Не говори так, государь! Для твоего возраста и твоих болезней ты можешь очень много — видеть, разговаривать, передвигаться. А мой опыт и мои знания помогут поддержать твои силы еще долго.

Хан: Какой в этом смысл? Разве ты сумеешь вернуть мне вчерашний день или подарить завтрашний?

Лекарь: Я сделаю все, чтобы продлить сегодняшний и облегчить твои страдания.

Хан: Да как же ты сможешь облегчить страдания, когда даже не понимаешь их и не в состоянии понять!

Лекарь: Возможно. Но я понимаю в недугах и лекарствах.

Хан: Кстати, а почему ты пришел без них?

Лекарь: Вчера ты отказался от них, и я не хотел тебя раздражать.

Хан: Какая разница, с лекарствами меня раздражать или без лекарств? Пойди, принеси.

Лекарь: Я же говорил, что тебе нужно довериться медицине.

Хан: Ты говорил и другие глупости. И не сиди больше в саду за кустами. А то вдруг по ошибке приму за прячущегося убийцу и прикажу удавиться — что тогда делать? И еще, насчет кустов, там должна быть моя рабыня, скажи ей, чтобы принесла чай. (Лекарь уходит. Тут же появляется Наложница с подносом).