Чтение онлайн

Наложница: Я уж заждалась, и чай остывать начал.

Хан: Я думал, ты еще спишь. Удалось хоть немножко отдохнуть?

Наложница: Да, на травке всегда хорошо спится. Раскинулась — и будто провалилась.

Хан: Хорошо там сейчас?

Наложница: С утра хорошо было, а сейчас припекает, поэтому и встала. Не хочется ходить с больной головой.

Хан: Припекает… Наверное, ветер из степей.

Наложница: Из каких степей! С конюшен! Навозом воняет. И этот проклятый барабан!..

Хан: Запах конюшен. И барабан. Откинь полог!

Наложница: Ну, нет! Хоть кожу сдирай, а этого не проси. Это вредно. А на базаре старая славянка говорила — пар костей не ломит.

Хан: Дура она была, твоя старая славянка.

Наложница: Нет, она не была дурой. Славяне вообще часто бывают хорошими рабами, послушными и выносливыми.

Хан: Ты и из меня хочешь сделать такого раба?

Наложница: Да что ты такое говоришь-то! Уж, кажется, все делаю, что от меня зависит!

Хан: А зависит от тебя — сам властелин!

Наложница: От меня зависит здоровье властелина. И кстати, успокойся, тебе нельзя волноваться. И не вспоминай ты, пожалуйста, эту свою степь! Толку все равно никакого, а каждый раз переживания, нервы.

Хан: Может, меня полезнее оскопить? Евнухи без лишних переживаний толстеют и долго живут.

Наложница: По-моему, в твоем возрасте это уже не вызывает переживаний.

Хан: Ах, хоть это не опасно! Значит, можно не кастрировать? Спасибо.

Наложница: Да из-за чего ты злишься-то? Покой тебе только на пользу.

Хан: Покой — это постель, духота и твоя физиономия? Навсегда, навечно. Так?

Наложница: К сожалению, ничего вечного не бывает. Но я сделаю все необходимое, чтобы ты протянул подольше.

Хан: А меня ты спросила — что для меня необходимое?

Наложница: Я же сама это вижу.

Хан: Ты все видишь и все знаешь. А мой удел — смириться и терпеть?

Наложница: Я уже говорила, что это — неприятная сторона твоей жизни. Меня, например, на базарах выучили терпеть. А тебе трудно с непривычки, но тоже получится.

Хан: Откуда ты знаешь, что получится?

Наложница: Да просто ничего другого тебе не остается.

Хан: Значит, все-таки уже сочла меня своим рабом? Не рано ли?

Наложница: Повелитель, я всего лишь трезво оцениваю состояние твоего здоровья.

Хан: Может, чтобы еще точнее меня оценивать, ты и пальцы засовывать начнешь — в рот, между ног?

Наложница: Да чего ты сердишься? Разве я не для тебя стараюсь?

Хан: А для себя не стараешься?

Наложница: И для себя, конечно. Я на базар не спешу и не жду от твоей смерти ничего хорошего. Ухаживаешь, нянчишься — и все кобыле под хвост? И давай лучше закончим этот разговор, потому что добром это не кончится.

Хан: Правильно. Для тебя это добром не кончится. Разденься до пояса.

Наложница: Зачем?

Хан: Потому что так приказал властелин! Я хочу, чтобы тебя высекли.

Наложница: Да ведь все равно некому. Все разбежались…

Хан: А тебе какая разница? Наверное, тебя на базарах научили не думать о том, что тебя не касается, и не задавать лишних вопросов.

Наложница: Да ладно, если хочешь, я сама себя высеку.

Хан: Не хочу. Я не уверен, что у тебя хорошо получится. Ты ведь будешь щадить себя, чтобы не попортить товарный вид для будущих базаров.

Наложница: Так чего же мне, так и ждать?

Хан: Я уже сказал, ложись и жди. Можешь даже поспать пока, если духота не мешает. Вдруг через твои затычки сюда проберется ветерок из степи, и я на радостях тебя прощу. Или наоборот, вспомню, как ты этот ветерок не пускала ко мне и велю удавиться. Я еще не решил.

Наложница: Но повелитель…

Хан: И еще я приказываю тебе молчать. Не мешай мне представлять, будто большой барабан бьет сигнал похода… (Входит Обмывальщица Трупов с ведром и тряпками).

Обмывальщица: Я все принесла, государь.

Хан: Хорошо. Вода может понадобиться. Но сначала возьми плеть и высеки эту рабыню.

Обмывальщица: Мне никогда не приходилось сечь.

Хан: Это нетрудно, разве что рука устает. Впрочем, если затрудняешься или не умеешь, просто убей ее.

Обмывальщица: Как?

Хан: Да как хочешь. Ты же хорошо знаешь человеческое тело.

Обмывальщица: Как-то непривычно. Я имела дело только с мертвыми, а она живая.

Хан: Я ее приговорил, поэтому считай ее уже трупом. Причем родственников у нее здесь нет, а мне ее труп совершенно не нужен, так что можешь его даже использовать для изучения, как это делал твой любимый Фархад.

Обмывальщица: Нет, повелитель, мне этого нельзя. Второго Фархада из меня все равно не выйдет, зато какая слава обо мне пойдет? Кто же потом наймет обмывальщицу, которая изуродовала чье-то тело? Тут уж у каждого своя работа — у одних умерщвлять, у других обмывать и приводить в порядок.

Хан: Ладно, не хочешь — не надо. Тогда займись своей работой, обмой ее.

Обмывальщица: Она же еще живая.

Хан: Какая разница, сейчас ее обмыть или после? Сейчас, наверное, приятнее, потому что после ее труп может быть сильно испорчен. Так что начинай, обмывальщица. Ну как?

Обмывальщица: Да, с ее телом приятно работать. Только непривычно, что оно теплое.

Хан: Считай, что получила ее только что от Фархада.

Обмывальщица: Все равно, я обычно приступала не сразу. Холодное тело глаже, собраннее. Кожный жир выступает наружу, и руки сами скользят. Конечно, если много крови, тогда нужно мыть сразу, пока не присохло…

Хан: Сисечки аппетитные, правда?

Обмывальщица: Неплохие. Но когда затвердеют, будут еще лучше. Нажмешь, а они чуть ли не похрустывают, словно возбудились. И кожа становится прозрачной, как фарфоровая.

Хан: А почему ты сама работаешь в одежде? Ты же ее намочишь. Или стесняешься?

Обмывальщица: Нет, государь. Просто так принято — а то мало ли, что люди подумают? Вдруг заподозрят во влечении к телам, которые я обрабатываю.

Хан: Ну, как хочешь. Просто я смотрю на твою спину, когда ты нагибаешься — тело у тебя сильное, и стесняться его, вроде, нечего. А людей здесь нет, никто тебя ни в чем не заподозрит. Кстати, ее спина мне тоже нравится. Когда знобило, я около нее согревался. Она гладкая и крепкая, так и кажется в полусне, что это лошадиный бок.