Чтение онлайн

— Браво! Кто честенъ, тотъ такъ долженъ поступить! Браво! За здоровье ваше, лучшій изъ дворянъ! — вскочивъ со стула, подскочивъ къ Кречетову, чокаясь и цлуясь съ нимъ, громко и съ чувствомъ говорилъ Перехавшій.

Могутовъ налилъ себ рюмку краснаго вина, молча чокнулся и выпилъ. Онъ ничего не пилъ и теперь рюмка краснаго вина была исключеніемъ изъ общаго правила.

— Скажите мн, пожалуйста, господа, — принимаясь за соусъ, началъ Кречетовъ, — что бы вы стали длать на моемъ мст?

— То-есть какъ же это: что длать? — Не подавать руки, плюнуть на все — вотъ и все! — внушительно отвчалъ Перехавшій.

— Съ этимъ, Викторъ Александровичъ, дло уже покончено… Я спрашиваю васъ не о томъ… Мн тридцать шесть лтъ — возрастъ, кажется, еще не старческій, я богатъ, много учился, — что же бы вы посовтовали мн длать, чтобы… чтобы мн самому не казалась моя жизнь, какъ, помните, говорилъ Гамлетъ: „Какъ пошла, плоска, глупа и ничтожна мн кажется жизнь на этомъ свт! Презрнный міръ! Ты — опустлый храмъ, негодныхъ травъ пустое достоянье!“

Кречетовъ проговорилъ все это, не переставая сть соусъ, такъ что фразы его рчи были отрывисты, какъ при самомъ обыкновенномъ обденномъ разговор, и только тираду изъ Гамлета онъ произнесъ безъ перерыва, но и безъ воодушевленія, не глядя на собесдниковъ и подливая себ въ тарелку соуса.

— И что за проклятая манія у дльныхъ, вполн полезныхъ для родины людей считать себя и свою дятельность за нуль и того хуже! Имъ бы хотлось длать то, чего и на свт нтъ!.. Вы — земскій дятель, вы — строитель земской желзной дороги!.. Чего же вамъ еще нужно? — насупивъ брови, гнвно, какъ наставникъ на прихоть школьника, отвтилъ Перехавшій и торопливо началъ сть соусъ, издавая носомъ довольно сильное сопніе.

— Право, мн кажется, — продолжалъ посл короткаго молчанія Перехавшій, — что черезчуръ умные люди такъ же трясутся надъ своимъ временемъ, какъ скупецъ надъ золотомъ. Они считаютъ малопроизводительной свою жизнь, если спятъ хотя только пять часовъ въ сутки, если тратятъ время на обдъ, ужинъ, чай. Имъ бы хотлось запречь себя въ отечественную колымагу и тянуть ее впередъ безъ малйшаго отдыха, — тянуть до тхъ поръ, пока изъ нихъ духъ вонъ… Но вдь тогда и отечественная колымага станетъ совсмъ.

— Нтъ, чортъ возьми, прежняго времени люди умли жить лучше нашего, — продолжалъ онъ, опять немного помолчавъ, торопливо проглотивъ два кусочка и нсколько разъ вскинувъ изъ-подъ очковъ недовольный взглядъ на Кречетова и Могутова, которые, какъ будто, совершенно не обращая вниманія на него, занимались дою. — Черезчуръ умнымъ людямъ я бы посовтовалъ брать примръ съ его превосходительства, управляющаго контрольною палатой.

Послдовало продолжительное молчаніе, во время котораго лакей перемнялъ тарелки, Кречетовъ ковырялъ перомъ въ зубахъ, прихлебывалъ изъ рюмки хересъ и, глядя внизъ, терпливо ожидалъ отвта Могутова на свой вопросъ, а Перехавшій недовольно посматривалъ изъ-подъ очковъ на обоихъ и досадовалъ на самого себя, что ему, такому опытному спеціалисту по части утшенія немощныхъ душъ, отлично понимавшему душевное состояніе Кречетова, удрученнаго наглою клеветой, — ему никакъ не удается разогнать его тревогу, перевести разговоръ на совершенно отвлеченную, живую и интересную тему.

— Вы преувеличиваете, Викторъ Александровичъ, значеніе земской дятельности, — мелькомъ взглянувъ на Могутова и принимаясь за жаркое, началъ Кречетовъ. — Земская дятельность, въ нашей, по крайней мр, губерніи, положительно ничего не стоитъ… Не будемъ объ этомъ спорить. Я говорю такъ посл трехлтняго горячаго участія въ земств нашей губерніи, — замтя желаніе возражать со стороны Перехавшаго, серьезно и строго, но совершенно спокойно, какъ прежде почти никогда не говорилъ, сказалъ Кречетовъ. — Что же касается постройки земской желзной дороги, то съ нею нужно проститься… Мн передали сегодня, что постройка переходитъ изъ рукъ земства въ грабительскія руки Брестскаго и К®.

— По какому праву? — вскрикнулъ Перехавшій, стукнувъ кулакомъ по столу, а Могутовъ пересталъ читать и, беря жаркое, посмотрлъ на Кречетова.

— Такъ ршили въ Петербург… Вотъ я и попрошу васъ, господа, сказать мн откровенно: что мн длать, чтобы не вести пошлую, глупую и ничтожную жизнь… Вы не откажетесь откровенно высказать ваше мнніе, да? — говорилъ Кречетовъ, не глядя на собесдниковъ и занимаясь дой.

— Издавайте газету! — вскрикнулъ Перехавшій посл короткаго, но сильно-сосредоточеннаго молчанія, какъ бы вдругъ осненный и подтолкнутый свыше на изреченіе этой великой истины.

— Совтъ хорошъ… Мы его обсудимъ… Спасибо вамъ, Викторъ Александровичъ, — подумавъ немного и улыбаясь, сказалъ Кречетовъ и протянулъ руку Перехавшему, который, посл изреченія великой истины, сильно соплъ и придумывалъ названіе для будущей газеты Кречетова, въ которой и онъ, философъ Перехавшій, непремнно долженъ участвовать, конечно, какъ авторъ наиболе вліятельныхъ передовыхъ статей.

— Да будетъ имя ей „Гуманность“, — еще боле внушительно, хотя и не очень громко, изрекъ опять Перехавшій, сильно пожимая руку Кречетова.

— А вы что посовтуете мн длать, Гордй Петровичъ? — спросилъ Кречетовъ и, отодвинувъ тарелку, упершись локтемъ на столъ, склонивъ голову на кисть руки и смотря внизъ, началъ обдумывать: что лучше — издавать ли газету, или идти съ Могутовымъ въ народъ? Вдь сколько было можно понять изъ отрывочныхъ фразъ Могутова, онъ считаетъ хожденіе въ народ наиболе полезнымъ дломъ.

— Жениться, — окончивъ жаркое, равнодушно отвтилъ Могутовъ. — „Гд теб газету издавать, когда брехня ничтожнаго чиновника чуть не до истерики доводитъ тебя?… И это лучшій изъ дворянъ, типъ дворянина-нигилиста!.. О, какъ вы проницательны, господинъ Перехавшій!“ — думалъ Могутовъ затмъ и началъ читать газету.

Послдовало опять продолжительное молчаніе, во время котораго лакей убиралъ жаркое и перемнялъ тарелки. Перехавшій, сильно насупившись, соплъ и, находя отвтъ Могутова жесткимъ, придумывалъ рчь для его смягченія, а Кречетовъ, повернувъ лицо въ сторону Могутова, пристально и серьезно всматривался въ него.

„Какое право иметъ и этотъ шутить и смяться надо мною?… Да точно ли ты — герой, за которымъ нужно идти вслдъ намъ, измученнымъ жизнью людямъ?… Къ чорту трусость и мягкость! Довольно самоотверженія! Вамъ угодно подтрунивать надъ страдающимъ человкомъ? Извольте, я поднимаю перчатку!“ — думалъ Кречетовъ. Когда лакей подалъ кофе и сухое сладкое печенье, онъ заговорилъ совершенно спокойно, но съ зло-саркастическою усмшкой около рта:

— Да, Викторъ Александровичъ, намъ сегодня обоимъ одно и то же совтуютъ: жениться!.. Но управляющій контрольною палатой, наврно, пошутилъ съ вами, а господинъ Могутовъ говоритъ, конечно, серьезно… Господинъ Могутовъ всегда серьезенъ и такъ же серьезно говоритъ теперь „жениться“, какъ когда-то говорилъ: „Иди въ народъ! За честь отчизны, за убжденье, за любовь иди и гибни! Умрешь не даромъ!..“ Но знаете ли, господинъ Могутовъ, мн лучше нравится, когда вы говорите не своимъ умомъ… И знаете ли, господинъ Могутовъ, я не врю въ вашу серьезность, считаю ее пустымъ задоромъ, рисовкой, шумными побрякушками… И знаете ли почему? — Потому, что кому Богъ вложилъ въ душу даръ быть „глашатаемъ истинъ вковыхъ“, тотъ уметъ заглядывать въ душу людей, понимать муки страдающихъ людей, тотъ никогда не третируетъ подавленныхъ скорбью людей, не предназначаетъ ихъ для пошлыхъ ролей… Нтъ, я сегодня до неприличія золъ! — ударивъ себя ладонью по лбу и вдругъ перемнивъ тонъ изъ серьезнаго и сатирически-спокойнаго на боле громкій и съ оттнкомъ грусти, но съ тою же саркастическою усмшкой у рта, продолжалъ дале Кречетовъ. — Вы, пожалуйста, не сердитесь, Гордй Петровичъ! Конечно, вы вполн правы, а во мн говоритъ задтое за живое самолюбіе, — къ чему же тогда сердиться?

— Мало ли какую чепуху болтаетъ зря слабый человкъ въ гор, такъ за нее и сердиться? Извините, князь, Гордй Петровичъ не обратитъ вниманія на шпильки вашего сіятельства! Онъ за нихъ не вызоветъ на дуэль ваше сіятельство, а вызову васъ я! — громко, сильно сопя и вскинувъ грозно нахмуренные глаза на Кречетова, сказалъ Перехавшій и торопливо направился въ окну, гд лежала его барашковая шапка. Онъ уже совсмъ было приготовилъ рчь, разъясняющую и смягчающую жесткое слово Могутова „жениться“, какъ вдругъ ему ясно послышался крикъ: „нашихъ бьютъ!..“ и онъ позабылъ приготовленную рчь, вскочилъ изъ-за стола, какъ ужаленный, далъ первый мткій залпъ и побжалъ за шапкой, чтобы вполн вооруженнымъ спшить занять наиболе лучшій стратегическій пунктъ для предстоящей битвы.