Чтение онлайн

— «Разв я плохо велъ себя посл закрытія петербургскаго земскаго собранія въ 1867 году?» — спрашиваетъ онъ съ грустью, когда зайдетъ рчь о васъ, и затмъ съ искреннимъ юморомъ разсказываетъ подробности вашихъ съ нимъ похожденій въ ту «слякотную ночь».

«И у меня есть много свободнаго времени, которое, при всемъ желаніи тратить на чтеніе, все-таки не утерпишь иной разъ, чтобы не потратить на прогулку, а при прогулк невольно рвешь цвты на могилахъ. Я часто хожу гулять на острова, прохожу по шоссе, гд мы впервые познакомились, является воспоминаніе… „Пусть встртитъ онъ тамъ новую любовь. Онъ стоитъ любви!“ — говорю я и гоню воспоминанія прочь.

„Посылаю вамъ книгъ, что только нашла хорошаго изъ новыхъ. Пишите, что нужно, — пришлемъ скоро и съ нашимъ удовольствіемъ. Денежныя мои дла въ aвaнт`aж обртаются: рожаютъ много, зовутъ часто помогать, и я теперь, чаще чмъ когда-либо, первая принимаю и показываю свтъ міра сего будущимъ дятелямъ міра. Скоро и мой чередъ придетъ дать міру гражданина или гражданку. Я спокойна, здорова, роды будутъ наврно легкіе и я желаю одного, чтобы мои силы и средства помогли мн сдлать будущаго ребенка похожимъ на васъ, если онъ будетъ мальчикъ, и похожимъ… ну хотя на Альдону „Конради Валленрода“ Мицкевича. Но это дло касается меня, меня одной! Я не позволю вамъ имть какое бы то ни было вліяніе и участіе на ребенка! Я хочу и докажу міру, что женщина можетъ любить свободно, быть довольною и счастливою при такихъ условіяхъ и воспитывать дтей, какъ велятъ ей ея убжденія. Вы же, мущины, боле насъ сильные и не стсняемые семейными обязанностями, позаботьтесь о водвореніи свободы и равенства на земл. — Ашутипа“.

Письмо Могутова къ акушерк:

„Мн первый разъ въ жизни приходится жить среди такой массы народа. Я окунулся весь въ народъ. Я по цлымъ недлямъ вижу только, какъ онъ работаетъ, какъ онъ стъ, спитъ, молится, дерется и играетъ; я слышу его рчи, его шутки, псни, молитву и жалобу; въ мысляхъ, когда самъ бросаю работу съ народомъ, одно желаніе: уловить, представить себ ясно этотъ идеалъ, имя котораго — русскій народъ, который тянетъ къ себ, заставляетъ любить себя, молиться, благоговть, преклоняться передъ собой и который, вмст съ тмъ, почти не уметъ выражать понятно свои мысли, который грязенъ и оборванъ, который часто пьетъ до свинства и дерется до убійства, который вритъ въ Бога и не знаетъ ученія Христа и который, вмст съ тмъ, такъ похожъ на учениковъ Христа, до прихода Учителя. Вы сами знаете народъ, — мы уже нсколько лтъ жили близко съ нимъ, старались понять его и быть ему полезными, но только теперь, окунувшись въ массу еще боле дикаго, еще боле бднаго народа, чмъ петербургскій фабричный и поденный народъ, — я понялъ окончательно народъ, хотя и не могу ясно представить себ этого идола, этого бога, — не могу ясно формулировать, чмъ притягиваетъ онъ къ себ до желанія принести ему въ жертву самого себя. Мн часто кажется, что Богъ и народъ — одно и то же, что Христосъ имлъ такую же любовь, доброту, состраданіе и прощеніе, какія иметъ народъ, что типы апостоловъ и учениковъ Христа воплотились въ народъ. И, вмст съ тмъ, у меня мысль кипитъ надъ вопросами: что нужно ему, этому идолу, чего не достаетъ ему, чего онъ хочетъ? Почему глаза съ любовью смотрятъ на него, а сердце сжато грустью о немъ? Почему хочется жертвовать собою для этого идола, бога?… И знаете ли чмъ разршились у меня эти вопросы? — Я пришелъ къ заключенію, что мы, нашъ кружокъ, занимаемся пустымъ дломъ: что не Кольцова, Тургенева, Пушкина и прочихъ поэтовъ, даже Некрасова, Гоголя и первоклассныхъ писателей Европы нужно народу, — что эти писатели нужны для тхъ, кто потерялъ подобіе Бога, кто не вритъ, а кощунствуетъ, кто грубъ сердцемъ, черствъ душою, эгоистиченъ умомъ, — что не для народа, а для этихъ особъ, баръ, аристократовъ, чиновниковъ, дворянъ, мщанъ, военныхъ, купцовъ, для всего, что не народъ, нужны стоны поэтовъ, дивные образы, ихъ молитвы и слезы, чтобы пробудить въ нихъ искру вры въ Бога, въ совсть, честь, долгъ и дать понять, что „блый свтъ кончается не ими, что можно личнымъ горемъ не страдать и плакать честными слезами, что туча каждая, грозящая бдой, повисшая надъ жизнію народной, слдъ оставляетъ роковой въ душ живой и благородной“. А для народа, какъ Христосъ, обильнаго любовью, добротой, состраданіемъ, прощеніемъ и милостью, — для народа этого ничего не нужно. Для него нужно только одно знаніе, строгая наука, выводы науки я указаніе путей къ осуществленію, къ примненію въ жизни выводовъ науки…. Мы должны измнить нашу дятельность. Не звать народъ къ себ и читать ему книжки нашихъ поэтовъ, а самимъ нужно идти въ народъ, усвоить доступный для него языкъ, перенять отъ него вру въ успхъ правды, перенять его терпніе, упорство, любовь, состраданіе, прощеніе — и дать ему знаніе выводовъ науки объ устройств міра физическаго и о возможномъ устройств общественномъ, при которомъ правда, миръ, трудъ, любовь и отдыхъ будутъ равномрны для всхъ. Вы напоминаете мн о моемъ убжденіи, что нашъ народъ ближе всякаго другаго къ осуществленію на земл свободы, равенства и братства, а я теперь еще боле убжденъ въ этомъ. Нашъ народъ меньше знаетъ, бдне, физически мене развитъ, чмъ европейскій, но въ немъ боле Бога въ душ, онъ мене эгоистъ, ему доступне желаніе и осуществленіе свободы, равенства и братства для всхъ. И горе будетъ, гршно, жалко, больно будетъ, если нашъ народъ пойдетъ по пути европейскаго, потеряетъ то, что тянетъ къ нему неудержимою силой, что длаетъ его идоломъ, богомъ, и промняетъ все это на индивидуализмъ, на эгоизмъ, на собственность, капиталъ, ренту, проценты, — словомъ, на все, чмъ богата европейская жизнь и что еще у насъ въ зачаткахъ.

„Я вамъ пишу только то, къ какимъ выводамъ я пришелъ. Я составлю подробное и обстоятельное изложеніе того, что я думаю начать длать, и сообщу вамъ. Суть — въ томъ, чтобъ идти въ народъ, сообщить ему пути въ устройству жизни счастливой для всхъ и черезъ него и имъ осуществить эту жизнь на земл. Народъ — сила нашъ народъ еще полонъ любовью и врою, которая двигаетъ горами и даетъ понимать самую сложную истину, — понимать глубоко, безъ эгоистическихъ хитростей, до самопожертвованія для осуществленія истины…. Намъ надо будетъ для народа сочинять книжки, такъ какъ не поэтовъ нужно ему, а науки и выводы науки.

«Жаль, если Лёля, разбитая въ конецъ, не броситъ ту жизнь, которую Богъ ее знаетъ кто и какъ заставилъ ее вести. Она мн дорога. Быть-можетъ я виноватъ, что не съумлъ довести ее до конца, что бросилъ на распуть,- и я бы хотлъ сдлать для нея все, что можно, чтобы вырвать изъ палатъ. Бывайте у нея и сообщайте мн все, что узнаете.

„Мы сдлали ошибку. Не вамъ быть въ роли матери. Пусть т, кто потерялъ интересъ къ стремленію къ истин, къ осуществленію царства Божія на земл, правильне — къ приближенію его, пусть т плодятся, наслаждаются эгоистическимъ счастьемъ, любуются, что ихъ дти — амурчики, хотя міръ кишитъ голодными, оборванными, загнанными дтьми и взрослыми. Но прошедшаго не воротишь. И для того, чтобы сдлать изъ нашего ребенка полезнаго для людей человка, мы позаботимся оба. Я получаю двсти рублей въ мсяцъ. Барины строятъ дорогу, и барины лучшіе изъ баръ. Народъ кормятъ отлично, въ работ порядокъ, рабочій заработываетъ какъ нигд — и, несмотря на то, ожидается большая выгода для бариновъ. Но и баринъ доволенъ и мн, его главному помощнику, даетъ двсти рублей въ мсяцъ, а изъ нихъ я трачу только пять рублей въ мсяцъ. Столъ имю отъ барина безъ платы, курить — курю, но мало, не пью, такъ расходы только на прачку, да на чай прислуг. На одежу, впрочемъ, истратилъ сразу сорокъ рублей. Книгъ не присылайте, — баринъ выписываетъ все новое, а деньги намъ будутъ нужны и для нашего дла, и для нашего ребенка.

„Гордй Могутовъ“.

Письма акушерки къ Могутову:

„Гордюша, дорогой Гордюша! У насъ есть сынъ, и я пишу къ теб спустя три часа посл родовъ. Ты удивляешься и зовешь меня молодчиной? Да, я тоже удивляюсь, называю себя молодчиной и до того расчувствовалась, что впала въ нжности и въ тонъ матерей-институтовъ. Боюсь долго писать и посылаю только это. Мы имемъ сына и назовемъ его Гордемъ.

«Ашутина».

«Маленькій Гордюша здоровъ, я — тоже, и теперь, черезъ два дня посл родовъ, могу подробно отвчать на твое письмо…. Жду вашей программы и жалю, что не могу окунуться, какъ вы, въ народъ. И мн кажется, что дятельность нашего кружка пока была мало производительна, но не безъ пользы. Программу мы обсудимъ сообща. Насъ теперь шестьдесятъ три члена, изъ которыхъ двадцать восемь женскаго пола. Да, да! Народъ нашъ такой, какъ ты пишешь (слово „ты“ невольно пишется). Онъ врующъ, добръ, понятливъ, любящъ и способенъ, до полнаго забвенія самого себя, стоять за правду и торжество того, во что вритъ. Вспомнимъ только твердость нашего раскола и крымскую войну, чтобы врить въ народъ.

„Вчера я получила „L'homme qui rit“. Я длала изъ него резюме для однхъ „Вдомостей“, но увлеклась такъ, что, не сдлавъ строчки перевода, прочла весь романъ въ одинъ присстъ. Нтъ, поэты могутъ не только стонать, пть и хорошо рисовать, но умютъ указывать и путь къ жизни. Герой новаго романа В. Гюго и его учитель — проводники политическихъ истинъ среди англійскаго народа въ роли комедіантовъ, путешествующихъ среди народа. Я вышлю по почт вамъ этотъ романъ. Когда я читала его, вы, Могутовъ, какъ живой часто и подолгу стояли въ моемъ воображеніи. Мн слышится какъ будто плачъ нашего ребенка и въ этомъ плач слова:

„И вотъ передо мною проносятся имена погибшихъ въ борьб….

«И жизнь, народъ, честь, совсть, правда требуютъ опять и опять смерти, гибели… Я долго думала, начала кормить грудью сына и, на рукахъ съ нимъ, вскочила со стула и начала ходитъ по комнат… Такъ нужно, такъ нужно! — повторяла я. — „Есть времена, есть цлые вка, въ которые нтъ ничего желаннй, прекрасне терноваго внка“, — и я, лаская сына и подражая твоему голосу, говорю:

„Да, да! „Ты погибнешь, но избавишь Трою“….

„Лёлю я не покину. Я была у ней другой разъ. На ваши деньги она дохала до Москвы, въ Москв ей захотлось прожить денька два, отдохнуть и посмотрть первопрестольную. На другой день ее, какъ безпаспортную, арестовали и хотли по этапу отправить въ С-ль. Она умоляла послать ее въ Питеръ къ вамъ, но все было напрасно… Когда ее съ партіей арестантовъ препровождали изъ тюрьмы въ управу благочинія, она бросилась въ глаза графу Шуанову, который проживалъ тогда въ отпуску въ Москв и изволилъ поразиться, дйствительно, замчательною красотой и изяществомъ Лёли. Онъ и взялъ ее т поруки. Что было дальше…. Лёля до сихъ поръ еще любитъ Шуанова.

«Ашутина».

Письмо Могутова въ акушерк:

«Посылаю мою программу. Въ васъ начинаетъ говорить эгоистическое чувство матери, вы стараетесь заглушить его воспоминаніями о герояхъ и напвомъ звучныхъ стиховъ поэтовъ. Мн кажется, что кто думаетъ и за, и противъ, тотъ уже шатается и способенъ отречься отъ Христа, прежде чмъ электоръ прокричитъ въ третій разъ. Берегитесь! Лучше пусть погибнетъ кусокъ мяса, чмъ погибнетъ для жизни, вдь жизнь — борьба, готовая для борьбы сила. Наше дитя — кусокъ мяса пока, а вы — сила для борьбы. Лучше — онъ, чмъ — вы, если нельзя существовать обоимъ безъ того, чтобы не погибло одно изъ двухъ.

„Счастливая Франція! твои поэты не похожи на нашихъ, такъ какъ твоя жизнь не похожа на нашу. Тамъ народъ искалъ выходовъ для улучшенія жизни, находилъ ихъ, боролся за нихъ, ошибался, опять искалъ и т. д., и такъ до нашихъ дней, — и его поэты идутъ слдомъ за народомъ. Они ищутъ, проповдуютъ, указываютъ, учатъ…

„А все-таки мы скоре Франціи можемъ усвоить выводы наука и смле, съ меньшею борьбой, построить жизнь на нихъ. Еще разъ: народъ нашъ остался съ чуткимъ слухомъ, ясною мыслію, любовью къ общему счастью, полонъ вры въ Бога и полонъ силы для борьбы. Я согласенъ съ вами, что достаточно одной крымской войны и раскола, чтобы врить народнымъ силамъ, чтобы врить, что если нашъ народъ усвоитъ выводы науки, то онъ и построитъ жизнь по нимъ… Но жизнь идетъ и, быть-можетъ, не далеко то время, когда индивидуализмъ Запада задавитъ и въ нашемъ народ любовь въ общественному равенству. «Идетъ, идетъ чумазый!» — какъ говоритъ Щедринъ.