Чтение онлайн

„Я былъ добръ, любящъ, желалъ длать добро людямъ, а какую пользу мн и людямъ принесло все это? — думалъ онъ тогда. — Изъ-за чего почти каждый изъ насъ попадаетъ въ омутъ сплетенъ, скандаловъ и гибнетъ отъ нихъ безъ пользы для себя и для другихъ?… Но разв нтъ силъ у человчества разоблачить всю фальшь пошлости и уничтожить ее въ конецъ?… Къ чему вызывать на свтъ все человчество, когда дло касается твоей только собственной шкуры?… Къ чему быть метафизикомъ? Къ чему доискиваться до корня и начала всхъ причинъ?… Смотри кругомъ, слушай, что тутъ творится, и мсти прежде всего этому, воюй съ этимъ!.. Да, да! Я прежде всего обнаружу вотъ эту ложь, накажу вотъ этихъ лгуновъ, а потомъ… А потомъ? Что же потомъ?… «Ступай въ народъ! За честь отчизны, за убжденье, за любовь ступай и гибни! Умрешь не даромъ!» — сурово говорилъ мн какъ-то Могутовъ изъ Некрасова… А вдь я — тоже сынъ народа, изуродованный помщичьей затей… Да и кто изъ насъ — дворянъ — не сынъ народа? Вс мы вышли изъ народа, и тмъ же путемъ, какъ и я. Я самъ, чтобы быть русскимъ дворяниномъ, долженъ былъ въ юности исковеркать себя въ конецъ, а у другихъ это длалъ отецъ, ддъ или праддъ надъ самимъ собою, а дти унаслдовали отъ предковъ искалченность. Пусть явится исторія дворянскихъ русскихъ родовъ — и наврно окажется, что каждый родъ произошелъ отъ мужика, и почти тмъ же путемъ, какъ и я… Ну, и прекрасно! Сперва справлюсь вотъ съ этой сволочью, а потомъ, рука объ руку съ Могутовымъ, пойду воевать «за честь отчизны, за убжденье, за любовь!»

«А я совсмъ не знаю Могутова, — думалъ дале Кречетовъ, положивъ письмо Катерины Дмитріевны въ боковой карманъ фрака и мелькомъ взглянувъ на Лукомскаго, на Ахнева и на всю обстановку суда. — Прожилъ съ нимъ боле полугода, а все-таки не знаю, что онъ за человкъ. Молчаливъ, точенъ, отвчаетъ ясно и опредленно, когда его спросишь, но при этомъ видишь и чувствуешь только присутствіе сильнаго характера, стойкой воли, а что за душа у него, въ чемъ его вра — не разберешь… Какъ часто мн хотлось проникнуть въ глубь его души, подойти къ нему какъ въ другу, полюбить его, раскрыть предъ нимъ свою собственную душу, но всякій разъ попытка кончалась ничмъ… И что у него за странная привычка давать отвты не своими словами, а изреченіями изъ поэтовъ и мыслителей?… Почему, однако, странная?… Нтъ, скоре очень симпатичная, хотя и однообразная, монотонная. Но вдь и шумъ моря, его приливы и отливы, игра его волнъ тоже монотонны, а сколько во всемъ этомъ величественности, силы!.. Да, да, сперва справлюсь вотъ съ этой сволочью, а потомъ, рука объ руку съ Могутовымъ, впередъ — „за честь отчизны, за убжденье, за любовь“… За любовь?… Но разв меня любитъ кто? Разв для меня велико, свято, дорого это чувство?…»

И Кречетовъ порывисто поднялъ волосы на голов, гордо закинулъ голову вверхъ и началъ внимательно слушать, что происходило на суд.

— Что вамъ угодно сказать? — обратился предсдатель къ защитнику Ахнева.

Рчь защитника была также коротка и сжата. Онъ просилъ судей послдовать совту прокурора, такъ какъ для его кліента важно только одно — слдствіе, слдствіе и слдствіе.

— Не вашего, господа судьи, снисхожденія, а только слдствія, слдствія и слдствія нужно обвиняемому Ахневу! Не служба пристава дорога ему теперь, а честь, доброе имя, правда о невольномъ проступк! Онъ увренъ, — и я глубоко раздляю его вру, — что слдствіе докажетъ, что можно впасть въ проступокъ и въ то же время сохранить имя и честь безъ пятна, стыда и укора, благодаря стеченію такихъ обстоятельствъ, при которыхъ самый честнйшій человкъ не можетъ не впасть въ преступленіе, не можетъ не сдлать проступка. Только слдствія, слдствія и слдствія желаетъ отъ васъ, господа судьи, обвиняемый! — такъ закончилъ свою рчь защитникъ Ахнева.

— Вамъ, обвиняемый приставъ Ахневъ, законъ предоставляетъ послднее слово, — сказалъ предсдатель.

Ахневъ, все время стоявшій у стны, съ опущенною внизъ головою, съ неподвижно устремленными въ полъ глазами, съ сильно блднымъ лицомъ, со сложенными на груди крестомъ руками, услышавъ слова предсдателя, вздрогнулъ, торопливо подошелъ къ пюпитру, поднялъ голову и началъ было говорить:

— Я всегда хотлъ быть честнымъ человкомъ, хотлъ держать экзаменъ при гимназіи на аттестатъ зрлости, хотлъ поступить въ университетъ…

И онъ упалъ головою на пюпитръ, и началъ рыдать, и тяжелые вздохи его разносились по зал и производили на всхъ глубоко-тяжелое впечатлніе.

— Больше я ничего не могу сказать! — вскрикнулъ онъ вдругъ, быстро поднялъ голову съ пюпитра и устремилъ плачущіе глаза на судей.

Судьи удалились для совщанія. Среди публики началось движеніе: вставали, разговаривали, дамы вздыхали и утирали носовыми платками слезы на глазахъ и потъ съ лица. Многіе торопились уходить. Для всхъ ясно было, что если Ахневъ и не такъ чистъ, какъ только облили его защитникъ и прокуроръ, то все-таки такъ сильно скомпрометировать себя, какъ это сдлалъ Кречетовъ, трудно было и вообразить, — и вс сознавали, что приговоръ суда долженъ быть такой, какъ желалъ прокуроръ, и если не вс торопились къ выходу, то только потому, что многимъ некуда было торопиться.

— Ну, кажется, представленіе кончилось и намъ можно, съ чувствомъ исполненнаго долга, уходить отсюда, — сказалъ Рымнинъ, поднимаясь съ мста и беря Кречетова подъ руку,

— Пожалуй, что и такъ, — отвчалъ Кречетовъ и оба направились къ выходу.

Судъ постановилъ опредленіе вполн согласное съ предложеніемъ прокурора. Чрезъ недлю въ Голос была напечатана корреспонденція изъ С-нска, въ которой подробно излагалось дло Ахнева и ясно намекалось на сильно компрометирующее участіе въ дл князя Король-Кречетова. Корреспонденція эта была написана Кожуховымъ и ею очень былъ доволенъ губернаторъ.

Въ тотъ же день, въ шестомъ часу, Кречетовъ, Перехавшій и Могутовъ сидли за обдомъ въ квартир Кречетова, въ которой жилъ и Могутовъ, такъ какъ подрядное дло по постройк земской желзной дороги должно было продолжаться и въ будущемъ году и не прекращалось совершенно и зимой, хотя теперь производилось только подведеніе итоговъ прошедшихъ и приготовлялись смты и разсчеты для будущихъ работъ.

Съ пріздомъ Могутова въ городъ, Перехавшій, по-прежнему, заходилъ къ нему чуть не каждый вечеръ и скоро и близко сошелся съ Кречетовымъ, который и уговорилъ его обдать вмст, en trois. Во время обдовъ и вечерами, когда не было спшнаго дла и когда Перехавшій засиживался до полуночи, Кречетовъ любилъ не только длинно и о многомъ разговаривать съ нимъ, но и порядочно выпить; Могутовъ при этомъ только присутствовалъ, или сидя молча и съ серьезнымъ видомъ, или же читая газету или книжку журнала.

— А что, Викторъ Александровичъ, не пропустить ли намъ еще по одной предъ началомъ обда? — обращаясь къ Перехавшему, спросилъ Кречетовъ. На лиц его была улыбка, голосъ его былъ обыкновененъ, онъ велъ себя спокойно, какъ всегда; но въ его задумчиво-меланхолическомъ взгляд видна была тревога, брови какъ будто разгладились, выраженіе лица стало даже боле красивымъ, но, вмст съ тмъ, и боле напряженнымъ, сухимъ, непріятно-тоскливымъ. Онъ узналъ о готовящемся для него скандал изъ-за старой водки всего за нсколько дней до суда; онъ сперва не придавалъ этой «наглой клевет» никакого значенія, старался выбросить ее изъ памяти, не говорить о ней ни съ кмъ. Но когда онъ вошелъ въ залу вмст съ судьями, когда увидлъ въ зал массу публики, — у него вдругъ ускоренно забилось сердце, непріятная дрожь пробжала по всему тлу, а въ голов назойливо зашевелилась мысль, что ему придется выдержать тяжелую, мучительную пытку. «Ну, что же, — успокоивалъ онъ тогда себя, — пусть пытаютъ, пусть калчатъ въ конецъ, разв для меня пытка въ диковинку? Я обнаружу всю силу моего характера, гордое пренебреженіе къ клевет… Но вотъ кончился судъ, онъ простился съ Рымнинымъ, возвращался тихою походкой къ себ домой, — и ему кажется, что на самомъ дл пытка оказалась пошлою комедіей, въ которой онъ почти не участвовалъ, изображалъ собою только декорацію, актера безъ словъ и мимики. Онъ доволенъ собой, смется надъ наглою клеветой, хвалитъ себя, что пустая роль безъ словъ и мимики исполнена имъ хорошо, даже очень хорошо: естественно и безъ малйшей рисовки; но, вмст съ тмъ, онъ чувствуетъ что-то непріятное внутри себя, что-то тяжелое, гнетущее, и пустая роль, мелкая интрига, наглая клевета, шаткость общественнаго мннія — все это вмст не выходитъ у него изъ головы, сосетъ его всего, назойливо жалитъ его внутри. Ему не было больно отъ этого, онъ не страдалъ, онъ былъ спокоенъ, былъ какъ всегда и лицо его даже улыбалось; но онъ чувствовалъ себя въ положеніи человка вдругъ одтаго въ совершенно новое для него платье, фасонъ котораго ему не нравится, кажется смшнымъ и сильно бросающимся въ глаза, хотя нельзя сказать, чтобы фасонъ былъ неудобенъ для тла.

— За компанію, говорятъ, еврей повсился, а выпить и подавно можно, — отвтилъ Перехавшій, наливая водку въ дв рюмки.

— А почему вы, господа, не изволили быть сегодня на суд? — спросилъ Кречетовъ, когда онъ и Перехавшій пропустили еще по одной предъ началомъ обда.

— А что тамъ длать было? — мелькомъ отвтилъ Перехавшій.

— Но вы знали, что я замшанъ въ дло и что, собственно, не пристава, а меня будутъ судить? — перебилъ Кречетовъ Перехавшаго.

— Да я было и хотлъ пойти, да вотъ Гордй Петровичъ помшалъ, — стараясь быть развязнымъ, отвчалъ Перехавшій. — Общественнаго, говоритъ, интереса въ дл нтъ, а случайно попавшеюся въ просакъ личностью интересоваться не слдъ… Я подумалъ, нашелъ взглядъ Гордя Петровича врнымъ, — ну, и не пошелъ.

— Какъ, одинъ изъ представителей дворянства, крупной собственности, новаго суда и земства — воръ, и это не иметъ общественнаго значенія? — громко сказалъ Кречетовъ. Но глаза его не блестли нетерпніемъ, горячностью, увлеченіемъ, какъ это бывало прежде, когда онъ воодушевлялся и начиналъ громко говорить, — теперь въ нихъ видна была тревога, а выраженіе лица оставалось напряженнымъ, сухимъ, непріятно-тоскливымъ.

— Не воръ, а оклеветанъ, и очень глупо оклеветанъ! — насупивъ брови и внушительно замтилъ Перехавшій. — Да хотя бы и обвиняли представителя всего этого, эка важность! — началъ немного помолчавъ Перехавшій, началъ громко, переставъ сть супъ, вскинувъ въ одно мгновеніе глаза изъ-подъ очковъ на Кречетова и Могутова и желая прервать молчаніе и навести разговоръ на отвлеченную тему. — Вотъ еслибы представитель всего этого, положимъ, отказался бы отъ своихъ прирожденныхъ правъ на все это, тогда было бы удивительно. А то воровство… Эка невидаль въ самомъ дл! У насъ нельзя не воровать, потому что воровской нравъ имемъ, какъ иметъ крапива волоски съ жгучей муравьиною кислотой… И этотъ нравъ долженъ всенепремнно перейти и въ земство, и въ городское самоуправленіе, и въ сельскій сходъ, и… и во все прочее, потому что самоуправленіе и все прочее разршено намъ имть только вчера, и воровская повадка унаслдована отъ временъ древнихъ, съ монгольскаго ига, а то, пожалуй, даже со времени призванія Варяговъ… И какой бдительной охраной пользуется сей, присущій намъ, нравъ! Его охраняютъ не только отъ возможности уничтожиться, но даже и отъ возможности передаться потомкамъ въ боле усовершенствованномъ вид, чмъ оный практиковался встарину… Вы скажете, что пущенныя теперь въ ходъ разныя концессіи, подряды, поставки, банковыя учрежденія и т. п. — чисто современный способъ очень деликатнаго и вполн легальнаго грабежа? — Чорта съ два! Все — старая, древняя Кантемировская ябеда:

— А при такомъ, господствующемъ у насъ, стро необходимо выпить! — закончилъ Перехавшій и, чокнувшись съ Кречетовымъ, выпилъ залпомъ большую рюмку хересу.

— Такъ-то оно такъ, Викторъ Александровичъ, — началъ Кречетовъ, окончивъ супъ и выпивъ рюмку хереса, — но я все-таки далъ слово не бывать ни у кого и никому не подавать руки, пока не обнаружу всю ложь клеветы… Вы, господа, не обижайтесь: для всхъ это — знакъ моего покаянія, а для васъ — моего глубокаго уваженія къ вашей честности, прямот и любви къ правд. За ваше здоровье! — поднимая рюмку съ виномъ, громко окончилъ Кречетовъ, причемъ лицо его улыбалось, но взоръ и выраженіе лица оставались по-прежнему тревожны и тоскливы.