Чтение онлайн

— Засданіе суда открыто! — громко сказалъ предсдатель и его слова отчетливо пронеслись по зал.

Въ публик произошло моментальное движеніе.

— На очереди, — продолжалъ предсдатель, — дисциплинарное дло о судебномъ пристав при мировомъ създ, Иван Ахнев.

Одинъ изъ судей, высокій, плотный блондинъ съ серьезнымъ и некрасивымъ лицомъ, всталъ и, снимая съ себя цпь, громко я отчетливо сказалъ, обращаясь къ предсдатели

— На основаніи статьи 36 устава о мировыхъ судьяхъ, я, какъ мировой судья, причастный къ предстоящему для занятій създа длу, не могу участвовать въ засданіи.

И онъ положилъ цпь на столъ, сошелъ съ эстрады и слъ въ сторон отъ нея. Этотъ судья — князь Король-Кречетовъ. Одно мгновеніе взоръ и лицо его сохраняли то выраженіе строгой серьезности, которые они имли, когда онъ находился за столомъ на эстрад; но вотъ онъ посмотрлъ на публику и ему кажется, и кажется безошибочно, что скверно смотрятъ устремленные на него глаза публики, что они полны укоромъ къ нему, вмст съ грустнымъ сожалніемъ у нкоторыхъ и вмст съ злорадною насмшкой у большинства, — и глаза его самого начинаютъ вдругъ смотрть дерзко, и лицо его вдругъ превратилось въ брюзгливое, съ презрительной усмшкой у неправильнаго, большаго рта, и онъ теперь былъ боле чмъ некрасивъ: какъ-то вызывающе-нахально, бретерски-задорно выглядывала вся его фигура и не могла вызвать къ себ сочувствія у самаго снисходительнаго зрителя.

— Чувствуя себя не совсмъ здоровымъ для должнаго участія и вниманія къ длу, стоящему на очереди, я, къ крайнему моему сожалнію, не могу принимать участія въ засданіи създа, — сказалъ высокій, плотный, но сильно худой и блдный, съ длинною, совершенно сдою бородой судья. Это былъ Рымнинъ. Онъ снялъ съ себя цпь, положилъ на столъ и, сойдя съ эстрады, слъ рядомъ съ Кречетовымъ.

— Послушай, Гавріилъ Васильевичъ, — тихо говорилъ онъ немного погодя Кречетову, — ты плохо держишь себя. Я понимаю, что клевета, когда не имешь возможности тотчасъ опровергнуть ее, хуже пощечины, но ты не долженъ усиливать клевету, имя такой злой и недовольный видъ.

— Вы говорите — клевета! — раздражительно отвчалъ ему Кречетовъ. — А посмотрите на лица всхъ, всмотритесь въ глаза каждаго изъ присутствующихъ здсь, — что вы увидите въ нихъ? Зачмъ они пришли сюда? Чтобъ убдиться въ справедливости клеветы, которой вс уже и теперь врятъ, но о которой пока еще не могутъ сказать, что она доказана?… И вы хотите, чтобъ я смотрлъ кротко, какъ овца, вдомая на закланіе? Я — не овца! Я не скажу: «отче, прости имъ, невдятъ бо, что творятъ»… Отнын нога моя не переступитъ ничьего порога, я никому не подамъ руки, пока не докажу нахальства клеветы!.. Въ послдній разъ позвольте пожать вашу руку, Дмитрій Ивановичъ, — совершенно хладнокровно окончилъ Кречетовъ, какъ бы успокоясь отъ добровольно наложенной на себя епитеміи.

— До меня и до моей семьи, я думаю, твоя клятва не относится… Я люблю тебя какъ роднаго сына, Гавріилъ Васильевичъ! — подавая руку Кречетову, сказалъ съ глубокимъ чувствомъ Рымнинъ и крпко пожалъ руку Кречетова.

— Благодарю… Спасибо… Стою ли я быть сыномъ такого отца? — дрожащимъ и тихимъ голосомъ отвчалъ Кречетовъ, горячо стиснувъ руку Рымнина, наклонивъ свою голову къ его плечу и цлуя его въ плечо. На глазахъ у него замтны были слезы.

«Ты не пришла сюда, ты не захотла присутствовать при грязной клевет, взведенной на меня…. Спасибо теб за это, добрая двушка!» — подумалъ потомъ Кречетовъ, и образъ ея пронесся въ его воображеніи, и долго, долго онъ то любуется этимъ образомъ, то такъ много и такъ хорошо разговариваетъ съ нимъ, то вдругъ впадаетъ въ подавляющую грусть, когда образъ Катерины Дмитріевны начиналъ уходить отъ него куда-то далеко, въ туманную даль, и тамъ начинаетъ улыбаться кому-то, манитъ къ себ кого-то, только не его, не Кречетова. И онъ тяжело вздыхалъ, хотлъ думать о тхъ послдствіяхъ, которыя придется испытать ей отъ любви не въ нему, а къ такому загадочному человку, какъ Могутовъ, но, помимо его воли, ему вдругъ вспомнились слова покойнаго отца, чтобъ онъ, сынъ, не посрамилъ славный родъ князей Король-Кречетовыхъ, — и сцены и образы изъ его дтства и изъ его молодости замелькали и закружились въ его голов. И онъ опять тяжело вздыхаетъ, быстро ворошитъ волосы на голов, и вотъ опять она является, какъ живая, предъ нимъ. Онъ видитъ ее сперва восхитительнымъ и умнымъ ребенкомъ, потомъ она быстро растетъ на его глазахъ и, въ полномъ разцвт молодости, ума и красоты, стоитъ предъ нимъ, нжно смотритъ на него и такъ доврчиво говоритъ….

«Но въ чемъ проявилось ея довріе ко мн?» — вздохнувъ, задаетъ онъ себ вопросъ и долго думаетъ надъ нимъ, припоминаетъ вс случаи и вс разговоры съ нею, отъ перваго знакомства съ нею до своего объясненія въ любви и до ея отъзда въ деревню, чтобъ учить крестьянскихъ дтей грамот.

«Да, да она меня не любитъ, — думаетъ онъ потомъ. — Она любитъ Могутова, а меня ей только жаль…. Да неужели я — нищій? Неужели я могу вызывать только жалость или состраданіе?… Такъ почему же на меня клевещутъ здсь? У кого достанетъ духу топтать въ грязь нищаго?…. Вс вы — нищіе духомъ! Вс вы жалки и несчастны, какъ и я! „Чего сметесь? — Надъ собой сметесь!“… Зачмъ вы пришли сюда? Кого здсь судятъ? — Васъ судятъ! На меня только выпалъ жребій быть представителемъ вашимъ, а на самомъ дл вы, вы — вс подсудимые, а не одинъ только я! Вы ждете надъ собой суда! Вы неравнодушны къ суду, а не я!.. Ишь какъ вы вс внимательно слушаете, что читаетъ предсдатель суда!.. А я ничего не слышу и слышать не хочу!»

И Кречетовъ, дйствительно, ничего не слышалъ, что происходило на суд. Онъ былъ далеко отъ суда до самаго окончанія его. Онъ медленно и спокойно осмотрлъ ряды публики въ зал и на хорахъ, пристально всматриваясь въ лица знакомыхъ, и потомъ вдругъ подумалъ, почему нтъ на суд Могутова, почему здсь нтъ Перехавшаго, друга Могутова… «Вотъ что значитъ сродство душъ, — думалъ онъ потомъ. — Вотъ гд сходство характеровъ, самой природой вложенная симпатія другъ къ другу: они, наврное, не уговаривались между собою, а нтъ одного, нтъ и другаго… Нтъ Могутова — нтъ и его друга, Перехавшаго, нтъ и тебя, хотя ты тоже не уговаривалась съ ними… Будь счастлива съ нимъ!.. Гд это какой-то царь оклеветалъ свою добродтельную жену и въ наказаніе заставилъ ее голой прохаться по городу днемъ?.. Легенда говоритъ, что, зная добродтель царицы, ни одинъ изъ жителей города не вышелъ въ тотъ день на улицу и что вс окна въ домахъ были заперты, такъ что добродтельная царица, безъ краски стыда отъ позорнаго и совершенно несправедливаго наказанія, могла прохать по городу… Гд это было?… Да, въ Содом не было и десяти праведниковъ, а у насъ, въ С-нск, тоже только три: Могутовъ, Перехавшій и ты, дорогая двушка, — только вы остались дома и не пожелали придти смотрть, какъ меня будутъ раздвать и раздтаго волочить по улицамъ… Я, господа, не добродтельная царица, я — какъ и вс вы, пришедшіе сюда смотрть на поруганіе моего честнаго имени…. Вы пришли узнать, какъ чувствуетъ себя человкъ, когда его таскаютъ по улиц? Вы инстинктивно сознаете, что не нынче, такъ завтра могутъ каждаго изъ васъ оскандалить. И вы желаете приготовить себя къ подобному процессу… да? Прекрасно! Смотрите и любуйтесь, смотрите и учитесь! Я до конца суда надо мной буду торчать лицомъ къ вамъ, чтобы вы смотрли на меня и учились!»

И онъ, дйствительно, во все время суда надъ нимъ, до начала судоговоренія, сидлъ лицомъ въ публик и отъ скуки припоминалъ характерные факты и случаи изъ жизни тхъ изъ публики, на коихъ останавливался его взглядъ.

Предсдатель суда прочелъ докладъ дла. Не будемъ дословно передавать доклада, такъ какъ читатель уже знаетъ, въ чемъ суть дла. Добавимъ только, что обвиняемый Ахневъ, въ своемъ заявленіи създу, признавалъ вполн себя виновнымъ въ утайк и расхищеніи имущества умершаго помщика Чистонехова; но, въ виду своей молодости, въ виду того, что его побудилъ къ совершенію этого почетный мировой судья князь Король-Кречетовъ, вліятельное положеніе котораго невольно заставило его, обвиняемаго, безпрекословно исполнять всякое его, князя Король-Кречетова, приказаніе, — въ виду того, что имъ, Ахневымъ, пополнена вся растрата, пополнена средствами данными ему многими добрыми людьми, знавшими его подневольное положеніе при совершеніи преступленія, — онъ покорнйше просилъ създъ оказать ему снисхожденіе.

— Ввести свидтелей! — сказалъ предсдатель суда посл прочтенія доклада дла и посл того, какъ Ахневъ сильно растроганнымъ голосомъ повторилъ почти дословно свое заявленіе и вторично просилъ снисхожденія для себя.

Свидтели — лакей, кучеръ, кухарка и проживальщикъ (отставной титулярный совтникъ) — показали, какіе именно предметы не внесены въ опись имущества умершаго и что вс эти предметы забраны были приставомъ Ахневымъ и притомъ почти на глазахъ у свидтелей.

— Кром того, — добавилъ лакей (на вопросъ предсдателя: больше ничего не можете сказать?), — покойный баринъ очинно старую водку любить изволили, такъ что, почитай, и померли отъ того, чтобы не дожить до окончанія водки… Каждый день докладывать приказывали, сколько оставалось старки. — «Сорокъ бутылокъ осталось старки-съ», — доложилъ я барину. — «Плохо, братъ, Ермолаичъ, — баринъ сказать изволили, — сорокъ дней только и пожить мн осталось на свт, а тамъ, говорятъ, безъ старки хоть и умереть»… А на утро Богъ и взялъ ихнюю душеньку…

Слдующій свидтель былъ дворецкій князя Король-Кречетова. Онъ показалъ, что, дйствительно, принялъ отъ пристава Ахнева часы съ двумя скачущими уланами и сорокъ бутылокъ старой водки.

— Давали ли вы деньги приставу за часы и старую водку? — спросилъ Луконскій свидтеля.

— Никакъ нтъ, — отвчалъ свидтель.

— Кто ведетъ расходъ денегъ у вашего барина? — продолжалъ спрашивать Лукомскій.

— Завсегда мы-съ, — отвчалъ дворецкій.

— За что, обыкновенно, вы платите деньги?

— За все-съ, особливо въ лавки, прислуг, на чай ежели кому, — за все-съ. Окромя насъ никто не платитъ.

— Довольны ли вы вашей службой?

— Оченно довольны! Лучшей службы для насъ — поискать, не найдешь… Мы дворовые были, а у насъ земля и домъ въ деревн есть.

Остальные двое свидтелей показали, что самолично видли, какъ Ахневъ посылалъ князю Кречетову стнные часы съ двумя скачущими уланами и около сорока бутылокъ старой водки. Свидтели знали также, что приставъ захватилъ для себя лошадей, дрожки и еще кое-что; но были убждены, что это приставу приказалъ сдлать князь, такъ какъ иначе такой маленькій человкъ, какъ Ахневъ, не посмлъ бы совершенно явно и открыто забирать для себя чужія вещи. Знали свидтели обо всемъ этомъ потому, что служатъ по вольному найму въ стану, а становая квартира — въ трехъ верстахъ отъ имнія покойнаго и приставъ, посл описи, зазжалъ въ станъ что-то свидтельствовать и изъ стана послалъ князю Кречетову часы и водку.