Чтение онлайн

— Тутъ есть противорчіе, — началъ прокуроръ. — Дворецкій князя Король-Кречетова показалъ, что онъ лично принялъ отъ Ахнева часы и водку, а свидтель заявляетъ, что Ахневъ послалъ часы и водку для князя изъ становой квартиры… Я бы желалъ, чтобы свидтель объяснилъ это противорчіе, т. е. я бы желалъ, чтобы свидтель подробно передалъ вс обстоятельства и разговоръ Ахнева въ становой квартир, когда онъ посылалъ часы и водку для князя Король-Кречетова.

Свидтель отвчалъ, что онъ не помнитъ подробностей, но помнитъ отлично, какъ Ахневъ посылалъ изъ стана кого-то съ водкой и часами для князя.

— Я бы просилъ свидтеля припомнить, — началъ защитникъ Ахнева, — посылалъ ли обвиняемый приставъ изъ стана часы и водку, приказывая посланному доставить часы и водку въ домъ князя Король-Кречетова, или же обвиняемый приказывалъ посланному доставить все въ себ, въ свою городскую квартиру, сказавъ въ стану, что часы и водка предназначаются для князя Король-Кречетова.

Свидтель отвчалъ, что не помнитъ, какъ было дло; кажется, что обвиняемый только заявлялъ въ стану, что часы и водка предназначаются для князя Король-Кречетова.

Затмъ предсдатель суда объявилъ допросъ свидтелей оконченнымъ и, предъ началомъ судоговоренія, сдлалъ перерывъ засданія на пять минутъ.

Во время перерыва засданія только судьи удалились изъ залы, большинство же публики оставалось на мст, стараясь поспшно оправиться, откашляться, вытереть потъ съ лица и т. д., и только небольшое число мужчинъ встали и, стоя у своихъ мстъ, не громко разговаривали съ сосдями и раскланивались съ знакомыми. Лукомскій продолжалъ сидть на своемъ мст и равнодушно и медленно обводилъ глазами публику, а когда къ нему подошелъ защитникъ Ахнева, онъ началъ съ нимъ тихо о чемъ-то говорить. Ахневъ стоялъ у стны, недалеко отъ пюпитра защитника, съ опущенными внизъ глазами, со сложенными на груди руками, имя печальный видъ приговореннаго къ смерти. Приставъ стоялъ у барьера, опершись рукою на соломенный стулъ и робко бросая взгляды на публику. Къ нему протснился одинъ изъ сторожей собранія и передалъ письмо, шепотомъ заявивъ, что письмо прислано съ приказаніемъ немедленно передать его князю Король-Кречетову.

— Къ вамъ письмо, князь, — подавая письмо Кречетову, сказалъ приставъ.

— Благодарю васъ, — взявъ письмо и машинально ворочая его въ рук, отвтилъ Кречетовъ, продолжая всматриваться въ нкоторыхъ изъ публики.

— Ты будешь читать письмо, а я почитаю газету, — вынимая листъ С.-Петербургскихъ Вдомостей изъ боковаго кармана фрака, сказалъ Рымнинъ.

И они оба, во все время перерыва засданія, читали, причемъ лицо одного, читавшаго газету, все время оставалось спокойно-серьезнымъ, а лицо другаго, читавшаго письмо, все боле и боле, по мр чтенія, прояснялось, даже улыбнулось одинъ разъ, а потомъ стало сильно задумчиво-сосредоточеннымъ.

«Добрый другъ, Гавріилъ Васильевичъ! — читалъ Кречетовъ. — Вчера мн передалъ папа, что сегодня вамъ придется пережить много горя и непріятностей. На васъ будутъ клеветать, вы должны будете присутствовать при этомъ — и вамъ нельзя будетъ сказать ни одного слова въ защиту себя. Какъ мн жаль васъ, добрый другъ! „Онъ любитъ меня, я для него — кумиръ, когда-то поверженный, а потомъ опять — все-жь богъ, и я буду на суд на виду у него, буду смотрть на него, улыбаться ему, чтобъ онъ смотрлъ на свой кумиръ, чтобъ онъ забылъ клеветниковъ, не страдалъ отъ ихъ лжи…“ Такъ думала я, Гавріилъ Васильевичъ, вчера и такъ хотла облегчить ваше сегоднешнее тяжелое положеніе на суд; но мн, глупой, ничего не удается сдлать хорошаго: мое ученіе крестьянскихъ бдныхъ дтей не удалось и мн не удалось помочь и вамъ, добрый другъ! Измученная и больная пріхала я третьяго дня въ городъ, а сегодня проснулась и не смогла встать съ постели. Я старалась поправиться къ полудню, но все напрасно, и я не могу быть на суд, не могу помочь вамъ. Я страдаю сильно отъ этого и вы простите и пожалйте меня…

„Я хотла было просить васъ навстить меня, но раздумала: мн хочется самой, думой своей глупой головы, успокоить себя и поршить съ тмъ, что такъ сильно мучитъ меня и свалило въ постель. Боже, сколько зла я надлала, какая я преступница предъ Тобою!..

„Я вамъ тогда напишу, когда мн будетъ нуженъ вашъ совтъ и ваша помощь. Подумайте и тогда скажите мн, чмъ можно искупить самый тяжелый, какой только можетъ быть тяжелый, грхъ?…

«Не могу писать боле: у меня все спуталось въ голов… Если вамъ, добрый другъ, очень тяжело сегодня на суд, то и мн уже боле мсяца страшно тяжело… Что я пишу! Что же изъ того? Что я хочу сказать?… Но вы меня любите, Гавріилъ Васильевичъ, вы поймете, что я хотла сказать… Пожалйте и простите меня, что пишу безъ смысла.

„Любящая васъ К. Рымнина“.

Кречетовъ со вниманіемъ прочелъ письмо, но онъ не замтилъ грустнаго тона письма, такъ какъ „добрый другъ“, „я буду на виду у него, буду смотрть на него, буду улыбаться ему“, „но вы меня любите“ и, наконецъ, „любящая васъ“ — привели его въ сильный восторгъ и затушевали собою все остальное въ письм. Ему захотлось еще боле упиться этими милыми для него выраженіями письма, ему захотлось глубже вникнуть въ эти такъ много общающія блаженства фразы — и онъ прочелъ письмо во второй разъ, прочелъ боле внимательно, останавливаясь на смысл и тон фразъ, которыя такъ хорошо нжили его при первомъ чтеніи письма.

„Что съ ней?“ — чуть не закричалъ онъ, когда прочелъ письмо во второй разъ. Онъ хотлъ спросить у Рымнина, что случилось съ его дочерью, опасно ли она больна, отчего онъ не сказалъ ему объ этомъ, но вмсто того, самъ не сознавая почему, только посмотрлъ на Рымнина, углубленнаго въ чтеніе газеты, вздохнулъ и началъ читать письмо въ третій разъ.

„Насъ только жалютъ, — думалъ онъ посл прочтенія письма въ третій разъ. — Но что съ тобой? Ты — преступница? Ты — великая гршница?… Твое ученіе крестьянскихъ ребятишекъ не удалось?… Ты винишь себя въ этомъ потому, что кто добръ, тотъ все валитъ на себя и выгораживаетъ другихъ. Ты — гршница?… Еслибы Христосъ былъ снятъ со креста Его мучителями, еслибы мучители не дали Ему умереть за жалкое человчество, это бы мучило Христа, Онъ страдалъ бы отъ этого… И тебя мучитъ и тревожитъ, что твое ученіе крестьянскихъ ребятишекъ не удалось, что оно измучило тебя и не принесло пользы бднымъ ребятишкамъ, что ты жива, а ученіе твое не пошло въ прокъ… Но я успокою тебя, я объясню, что не одиночныя силы, не желаніе, не трудъ одной доброй души нужны, чтобы вывести изъ чисто скотоподобнаго состоянія нашихъ крестьянъ, чтобы дти ихъ могли съ пользою учиться…

„Гд мн, уроду физическому и уроду нравственному, успокоить кого-либо“, — думалъ Кречетовъ немного погодя, когда ему вдругъ пришло на умъ, что онъ еще только думаетъ успокоить Катерину Дмитріевну, а она уже успокоила его тревоги своимъ письмомъ, заставила его забыть все окружающее, такъ что только пронзительно-пискливый выкрикъ судебнаго пристава: „судъ идетъ!“ — заставилъ его вздрогнуть, вздохнуть и мимолетно посмотрть на все и всхъ въ зал.

— Ваше заключеніе! — обратился предсдатель суда къ Лукомскому, когда судьи опять услись за столомъ на эстрад и въ зал водворилась тишина.

— Дло такъ просто, такъ несложно, что я не стану утруждать васъ, господа судьи, длинною рчью, — началъ ровнымъ и совершенно хладнокровнымъ голосомъ Лукомскій. — Подсудимый Ахневъ сознался въ своихъ противузаконныхъ дйствіяхъ, свидтели подтвердили его признаніе — и для васъ, господа судьи, остается произнести приговоръ надъ обвиняемымъ на основаніи закона. Но законъ предоставляетъ всегда суду двояко относиться къ обвиняемому, смотря по большему или меньшему участію злой воли его при совершеніи преступленія, чистосердечно или нтъ сознался онъ въ своей вин, иметъ или нтъ сдланное обвиняемымъ преступленіе характеръ заразительности, затрогиваетъ ли оно собою самыя дорогія врованія и убжденія общества и т. д. На основаніи этого, предоставленнаго вамъ закономъ, права, вы, господа судьи, можете двояко отнестись и къ обвиняемому Ахневу: вы можете или признать его виновнымъ, но, принявъ во вниманіе его чистосердечное раскаяніе, его молодые годы, покрытіе имъ убытковъ отъ преступленія и еще нкоторыя обстоятельства, о которыхъ я, впрочемъ, не буду упоминать, — сдлать обвиняемому только строгій выговоръ безъ отршенія его отъ должности пристава и не предавая его суду; или вы можете не признать въ этомъ дл смягчающихъ вину обстоятельствъ и отршить Ахнева отъ должности и предать суду. Я лично склоняюсь на сторону перваго мннія; но въ настоящемъ дл есть обстоятельства, которыя должны, мн кажется, побудить васъ, господа судьи, при всемъ быть-можетъ вашемъ желаніи оказать снисхожденіе къ обвиняемому, — примнить къ нему самую строгую мру взысканія, т. е. отршить его отъ должности и предать суду. Предать суду пристава Ахнева — значитъ произвести надъ его проступкомъ слдствіе чрезъ прокурорскій надзоръ; произвести слдствіе — значитъ раскрыть нкоторыя обстоятельства, о которыхъ я, повторяю еще разъ, не желаю упоминать, но раскрыть которыя для васъ, господа судьи, какъ мн кажется, было бы очень желательно и даже необходимо. Мировой судъ — судъ новый; его задача — не только произносить приговоры, не только карать преступленія и проступки, но, вмст съ тмъ, служить цивилизующимъ, гуманнымъ началомъ для общества, — и вы, господа судьи, должны строго отнестись къ обвиняемому Ахневу, не боясь критическаго отношенія къ каждому изъ васъ, если случай или даже, допустимъ пока это, злой оговоръ коснется кого-либо изъ васъ. Представляетъ ли настоящее дло примръ подобнаго случая, судить объ этомъ вамъ, господа судьи… Больше я ничего не имю сказать.

Рчь Лукомскаго, несмотря на ея краткость и спокойную дикцію, даже быть-можетъ благодаря именно этой краткости и спокойной дикціи, произвела на судей и на публику сильное впечатлніе. И глаза всей публики были устремлены на Кречетова, и глаза всхъ судей смотрли на него, и ясно замтна была во взгляд всхъ грусть, досадливое сожалніе, тоскливое пренебреженіе, тогда какъ въ тхъ же глазахъ ясно свтилось снисхожденіе, извиненіе, прощеніе, когда они смотрли на Ахнева. Но Кречетовъ не видлъ этихъ взглядовъ, онъ не слышалъ рчи Лукомскаго, — онъ все такъ же сидлъ, устремивъ глаза на письмо Катерины Дмитріевны, и мысли его были далеко, далеко отъ суда.